Роддом в маленьком провинциальном городке, закрытый из-за аварийного состояния. Не разграбленный, не разбитый. Внутри даже работало отопление. Вроде бы, посещение объекта должно было вселять оптимизм. Но отовсюду: от затёртой кафельной плитки, от ржавой масляной краски, старых операционных столов сквозило бесконечной тоской.

Ощущение усиливалось осознанием того, что ещё недавно среди этих облезлых стен обречённо бродили молодые девушки, как будто в наказание сосланные сюда. Если даже у меня, здорового и сильного, мурашки бежали по коже от этого места, то каково было им, корчась от боли, неприкаянными ходить по этим коридорам?

Роддом располагался в здании начала XX века, украшенном псевдоготическими башенками. Советская пристройка-вестибюль сильно исказила вид когда-то красивого фасада.

Внутри - масляная краска на стенах и побелка с потёками на высоких потолках.

Секции палат разделялись мутными стеклянными перегородками.

На раковине в коридоре не было даже смесителя.

В палатах по большей части пусто, все кровати и тумбочки куда-то исчезли.

Этажи связывала лестница с чугунными перилами, в советское время густо замазанными краской.

Кое-что сохранилось на втором этаже, в кабинетах врачей.

Пара шкафов оказалась полностью забита старыми лекарствами.

Обезболивающее явно было здесь не лишним.

Была в здании и чёрная лестница, тоже с изящными перилами.

Под лестницей обнаружилось полуразобранное гинекологическое кресло.

Гулкие коридоры вели дальше.

Железной дверью закрыта комната интенсивной терапии. Кое-что удалось разглядеть через замочную скважину. Раньше там выхаживали недоношенных.

Но вынашивание было потом, а сначала молодые мамы попадали в предродовую.

Схватки, воды, осмотры, уколы, анализы... Сколько криков боли слышали эти стены?

Самое отталкивающее место - туалеты и душ.

Тут совсем страшно и неуютно.

Ржавая вода в раковине сильно напоминает свернувшуюся кровь.

Как можно было расслабится и привести себя в порядок среди этого всего?..

Как вообще можно было войти сюда без содрогания?

А тут даже было биде.

А каково было брить низ разбухшего живота тупым многоразовым станком, прикасаться к чувствительным местам холодными ножницами и щипцами...

Потом катиться на коляске в неизвестность операционной.

А в операционной лампа напоминает сидящего на потолке инопланетного робота из старого фильма.

От её пристального взгляда хочется сжаться в крошечный комок...

Но сбежать не получится: кресло вцеплялось в тело стальными клешнями.

Жизнь здесь не только начинали, но и обрывали. Убивали прямо в этих креслах.

Что там, в этой грязной миске? У кого хватит смелости заглянуть в спёкшуюся бесконечность?

Эти хитро изогнувшиеся инструменты не годились ни на что, кроме разрывания чужой плоти.

Но сегодня железные монстры, ставшие бесполезными, забились в угол в бессильной злобе.

Полинаркон был готов в любую минуту оборвать мучения, но лишь искалечив чью-то едва начавшуюся жизнь.

Его шланги так похожи на щупальца.

На этом столе всё и происходило.

Пылающими фарами встречал нового человека неумолимо мчащийся навстречу грузовик жизни. Теперь они угасли навсегда.