Александр Введенский (4 фото)
Метки: #введенский #литература #обэриу #хармс
Александр Введенский родился в Петербурге 6 декабря 1904 года. Его отец был экономистом, мать - врачом-гинекологом. Долгие годы Александра Ивановича Введенского знали исключительно как детского писателя, и лишь немногим были известны его произведения, не предназначенные для детей. В 1950-е и 1970-е годы преданные друзья поэта Яков Семенович Друскин и Тамара Александровна Липавская разбирали его рукописи, изучали их, комментировали.
В 1978 году, незадолго до смерти, Друскин начал передавать свой архив, где хранились, главным образом, рукописи Введенского и Даниила Хармса, Государственной публичной библиотеке имени Салтыкова-Щедрина.
А в начале 1980-х годов один из тех филологов, М.Мейлах, издал полное собрание сочинений Александра Введенского. Мало кто из читателей держал в руках этот двухтомник, вышедший в Америке (Ардис, 1980-1984).
Сегодня каждый может свободно читать Введенского, к тому же в разных изданиях (ко времени выхода этой книги их, вероятно, будет несколько) и решать, почему так долго были скрыты от него, и нужны ли они ему, эти не вполне обычные стихи. Допускаю, что с угасанием моды на "белые пятна" русской литературы весьма небольшой процент читателей сможет назвать Александра Введенского по-настоящему "своим".
Друскина в своей записке отмечает: "Это были талантливые, увлеченные своим делом педагоги, которые не только учили по программе..., но устраивали спектакли ("Плоды просвещения", "Ревизор", "Майская ночь"), и музыкальные вечера; по вечерам работали кружки и т.д." Там же учились и те двое, которые остались друзьями поэта на всю жизнь: Л.С.Липавский (погибший на войне) и Я.С.Друскин. "Время, Смерть, Бог", - так, по свидетельству Друскина, еще в юности назвал Введенский свою главную и единственную тему. И если он разрабатывал ее поэтически, то можно сказать, что Друскин писал о том же - с философско-теологической точки зрения, а Липавский - с естественно-научной. Только не в том традиционном смысле, которым склеено устоявшееся словосочетание "естественные науки", а в буквальном: естественность подхода, естественность течения свободной мысли. В этом смысле естественными - и так же миновавшими печать - были и поэтическая философия Друскина, и философская поэзия Введенского.
Через много лет Друскин напишет: "Из всех наших учителей, школьных и университетских, наибольшее влияние на Введенского, Липавского и меня оказал наш школьный преподаватель русского языка и литературы. Появился он у нас в гимназии, когда я был, кажется, в пятом классе. Он поразил нас на первом же уроке. Задав тему для письменной работы в классе, Леонид Владимирович Георг вместо того, чтобы сесть за стол и молчать, не мешая нам писать заданное сочинение, весь урок ходил по классу и рассказывал самые разнообразные и интересные истории, события и случаи из своей собственной жизни... ...Он учил нас не только правильно писать, но и понимать, чувствовать и любить русский язык... Его суждения не только о литературе, но и по самым различным вопросам из жизни и даже философии были всегда оригинальны, интересны и неожиданны: например, утром он мог сказать одно, а после уроков - противоположное тому, что сказал утром, причем оба суждения - тезис и антитезис - разрешались не в софистическом, порожденном преимущественно логикой, синтезе, а как-то удивительно дополняли друг друга, создавая какое-то особенное настроение, строй души. Он практически учил нас диалектике..."
В том же очерке Друскин упоминает о гимназическом объединении троих поэтов: Владимира Алексеева (сына преподавателя С.А.Алексеева-Аскольдова), Липавского и Введенского. "Близки им были символисты, особенно Блок, отчасти акмеисты, футуристы - пишет Друскин. - Весной 1917 года,, может, и в 1918-м, Алексеев, Введенский и Липавский написали шарж на футуристов, назвав его "Бык буды"; не помню, была и буква "б" во втором слове прописной (тогда, очевидно, имелся в виду Будда) или строчной и одно "д" (возможно, это слово было производным от слова "будетляне"...) или два. Шарж был, кажется, дружеским, во всяком случае, уже чувствуется в нем интерес к футуристам - Хлебникову, Бурлюку, Крученых и другим."
В 1921 году трое молодых поэтов вложили свои стихи в конверт и послали Александру Блоку. Сопроводительное письмо написано рукой Введенского, в качестве обратного указан его адрес - не следует ли из этого, что вся затея принадлежала именно ему? Послание сохранилось в архиве Блока с его пометкой, из которой явствует, что стихи ему не понравились, чуть интереснее других показался Алексеев. Введенского Блок не "распознал". Да и как было распознать поэта в мальчишески-залихватских, неумелых строчках? Имелись, правда, и находки:
У загнанного неба мало
Глядят глаза на нас, когда
Влетают в яркие вокзалы
Глухонемые поезда,
- но они, наверное, слишком попахивали самим Блоком.
Окончив гимназию (ставшую к тому времени "трудовой школой"), Введенский поступил на юридический факультет университета, но вскоре перевелся на китайское отделение восточного факультета, чтобы учиться вместе с Т.А.Мейер. (Эта женщина, сыгравшая немалую роль в жизни поэта, в 1932 году вышла за Л.Липавского и взяла его фамилию). Обучение продолжалось недолго: Мейер была "вычищена" из университета, вслед за ней ушел и Введенский. За короткое время он приобрел некоторую известность в литературных кругах. Об этом можно судить хотя бы по статье "Футуризм", подписанной инициалами "Г.К.", в журнале "Жизнь искусства" за 1923 год, N 27. Автор статьи (известно, что это Г.Крыжицкий), цитируя строки из не дошедших до нас текстов молодого, ни разу не печатавшегося Введенского, пишет: "Это уже "там", где восприятие мира переродилось, где основной принцип композиции - "игра" или - использование всех видов ассоциаций". Противопоставляя политической ангажированности и социальной задействованности свободное творчество будущего, Г.Крыжицкий ненароком предсказал судьбу поэта: "Футуризм не нуждается ни в "Домах Искусства" ... не нуждается он и в политике Наркомпроса, - ибо не боится никаких нэп`ов ... и живет там, впереди, в будущем; и творит свое свободное искусство. - Какое ему дело до настоящего!"
Введенский знакомится с М.Кузминым, Н.Клюевым, И.Терентьевым, который руководит в то время отделом фонологии при Гинхуке (Гос. институте художественной культуры, - во главе его стоял К.Малевич); позже - с Филоновым и его учениками. С 1924 года Введенский - член Союза поэтов.
Обратимся вновь к очерку Я.Друскина "Чинари": "В начале января 1924 года начинается моя дружба с Введенским.
...Возвращаясь с похорон ученицы нашей школы, мы начали разговор, тему которого определить трудно. Я назвал бы это разговором об ощущении и восприятии жизни: не своей или чьей-либо другой, а ощущении и восприятии жизни вообще. В этих вопросах мы сразу же нашли общий язык...
В то время мы жили на Петроградской стороне Ленинграда: Александр Введенский - на Съезжинской, Леонид Липавский - на Гатчинской, а я - между ними, на Большом проспекте, недалеко от Гребецкой (сейчас - Пионерской) улицы. В 1922-1923 годах Введенский почти каждый день приходил ко мне - и мы вместе шли к Липавскому или они оба приходили ко мне... Весной или летом 1925 года Введенский однажды сказал мне: "Молодые поэты приглашают меня прослушать их. Пойдем вместе". Чтение стихов происходило на Васильевском острове на квартире поэта Евгения Вигилянского. Из всех Введенский выделил Даниила Хармса. Домой мы возвращались уже втроем, с Хармсом. Так он вошел в наше объединение. Неожиданно он оказался настолько близким нам, что ему не надо было перестраиваться, как будто он уже давно был с нами."
Так произошла встреча Введенского с Хармсом - момент, оказавшийся исключительно важным для обоих поэтов. (В записной книжке Хармса за 1925 год находим, среди других адресов, адрес Введенского - с написанием улицы "Съеждинская", видимо, по аналогии с Надеждинской, на которой жил сам Хармс.) Эта встреча положила начало их многолетнему дружескому и творческому союзу. Вначале назвались они "чинарями": "Слово "чинарь" придумано Александром Ивановичем Введенским, - пишет Я.Друскин. - Произведено оно, я думаю, от слова "чин"; имеется в виду, конечно, не официальный чин, а духовный ранг. С 1925 до 1926 или 1927 года Введенский подписывал свои стихи: "Чинарь авто-ритет бессмыслицы", Даниил Иванович Хармс называл себя "чинарем-взиральником". ...
В одной из записных книжек Хармс упоминает Леонида Савельевича Липавского как теоретика "чинарей".
В конце двадцатых годов, когда я прочел Введенскому одну несохранившуюся свою вещь, скорее литературного, нежели философского характера, он причислил или "посвятил" и меня в "чинари".
К "чинарям" принадлежал также и поэт Николай Макарович Олейников".
Судя по всему, Введенский не играл в ОБЭРИУ никакой организаторской роли - эти функции взял на себя Хармс, как явствует из его записных книжек, - однако участвовал в публичных читках и театрализованных вечерах обэриутов, выступая нередко и в качестве ведущего, правда, в отличие от изобретательно-эксцентричного Хармса - без особого этапажа, чаще всего в обычном своем черном костюме и белой рубашке с галстуком. Самый крупный и хорошо известный по мемуарам из обэриутских вечеров под названием "Три левых часа" состоялся 24 января 1928 года в Доме печати на Фонтанке.
В это же время Введенский, Хармс и некоторые другие из обэриутов по предложению С.Я.Маршака начали сотрудничать с детской редакцией ленинградского Госиздата, где с конца 1928 года стал выходить забавный журнал для школьников "Еж" - "Ежемесячный журнал", а несколько позже - "Чиж" - "Чрезвычайно интересный журнал", для младшего возраста. С тех пор и до конца жизни детская литература стала для Введенского единственным источником средств к существованию: из "взрослых" текстов удалось напечатать лишь 2 небольших стихотворных отрывка в коллективных сборниках Ленинградского отделения Союза поэтов 1926 и 1927 годов. Произведения Введенского для детей пользовались популярностью, несмотря на то, что, как кажется, уступают в изобретательности и непосредственности хармсовским и порой, увы, не свободны от политической конъюнктуры. Кое-что написано явно ради заработка. Но нам ли осуждать поэта? При жизни Введенский выпустил несколько десятков детских книжек (стихи, рассказы, переложения сказок братьев Гримм и др.), и даже после его гибели не проходило, кажется, ни года, чтобы какое-нибудь из издательств нашей большой страны не переиздало хотя бы одной из них.
"Последние левые" довоенного Ленинграда, обэриуты, продержались недолго. В печати появились резкие отклики на их публичные выступления, комсомольская аудитория которых, судя по этим откликам, была скандализирована аполитичностью "непонятных" поэтов. Тогда же прошла "дискуссия о детской литературе", где подверглись жестокой критике К.Чуковский, С.Маршак, другие идеологически невыдержанные писатели, в том числе молодые авторы детской редакции Ленгиза. В конце 1931 года Хармс, Введенский и некоторые другие сотрудники редакции были арестованы. Обратимся к цитированному уже предисловию М.Мейлаха: "неприемлемая в условиях тридцатых годов и официально приравненная к контрреволюции позиция поэтов-обэриутов не могла, конечно, не играть своей роли, - пишет он. - Известно, во всяком случае, что несмотря на предъявленные им обвинения в контрреволюционной деятельности по 58 статье, шли они по "литературному отделу" ГПУ, и им инкриминировалось, что они отвлекают людей от задач строительства своими "заумными стихами".
"Следователь по фамилии Коган, - говорится далее в предисловии, - (который сам был впоследствии репрессирован и расстрелян), не знавший, очевидно, значения этого слова, обвинил Введенского в том, что его стихи это "литературная литургия"... По одной из версий причиной ареста Введенского был сказанный им у Е.В.Сафоновой тост за покойного императора Николая Второго. Впрочем, ... монархизм Введенского был довольно своеобразным, - он говорил, что при наследственной власти у ее кормила случайно может попадаться и порядочный человек".
По сообщению А.С.Ивантер, в то время жены поэта, - Введенского, собравшегося куда-то уезжать, взяли в вагоне поезда, едва он успел отойти от вокзала. (С отъездом на поезде будут связаны через 10 лет и трагические обстоятельства его второго ареста. Надо сказать, что "отъезд" в произведениях Введенского обычно выступает знаком, "иероглифом" перемещения в иной мир; так, в последнем его произведении "Где. Когда." о человеке, который перед смертью прощается со всем сущим в мире, сказано: "Он, должно быть, вздумал куда-нибудь, когда-нибудь уезжать". Homo viator - "странником" называет Введенского Я.Друскин). Полгода арестованные провели в ДПЗ на Шпалерной, питерской Лубянке, затем были отправлены в недолгую ссылку в Курск, откуда вернулись в ноябре 1932 года. Не исключено, что вся эта история обязана своим относительно благополучным исходом отцу Хармса, бывшему народовольцу И.П.Ювачеву, ездившему хлопотать за сына в Москву к Н.Н.Морозову, с которым в свое время сидел в крепости.
Вероятно, именно в ссылке Введенский пишет то, что позже было условно названо "Серой тетрадью": размышления о времени, смерти, последнем смысле слов и предметов. Фрагментарность, незавершенность этих записок, заключенных в невзрачную школьную тетрадь в серой обложке (отсюда и название), нисколько не отменяют того значительного, пожалуй, даже центрального места, которое они занимают в творчестве Введенского.
"Все, что я здесь пытаюсь написать о времени, является, строго говоря, неверным. Причин этому две. 1) Всякий человек, который хоть сколько-нибудь не понял время, а только не понявший хотя бы немного понял его, должен перестать понимать и все существующее. 2) Наша человеческая логика и наш язык не соответствуют времени ни в каком, ни в элементарном, ни в сложном его понимании. Наша логика и наш язык скользят по поверхности времени.
Тем не менее, может быть, что-нибудь можно попробовать и написать если не о времени, не по поводу непонимания времени, то хотя бы попробовать установить те некоторые положения нашего поверхностного ощущения времени, и на основании их нам может стать ясным путь в смерть и в сумрак, в Широкое непонимание.
Если мы почувствуем дикое непонимание, то мы будем знать, что этому непониманию никто не сможет противопоставить ничего ясного. Горе нам, задумавшимся о времени. Но потом при разрастании этого непонимания тебе и мне станет ясно, что нету ни горя, ни нам, ни задумавшимся, ни времени".
Глаголы на наших глазах доживают свой век. В искусстве сюжет и действия исчезают. Те действия, которые есть в моих стихах, нелогичны и бесполезны, их нельзя уже назвать действиями. Про человека, который раньше одевал шапку и выходил на улицу, мы говорили: он вышел на улицу. Это было бессмысленно. Слово вышел, непонятное слово. А теперь: он одел шапку, и начало светать, и синее небо взлетело как орел.
События не совпадают с временем. Время съело события. От них не осталось косточек".
К 1933-1934 относятся "Разговоры" Л.Липавского - фиксация бесед, происходивших в узком кругу (Хармс, Введенский, Друскин, Липавский, Н.Заболоцкий, Н.Олейников, Д.Михайлов в разных сочетаниях), а также попутных, весьма интересных мыслей автора. Записанные Липавским высказывания Введенского близки процитированным отрывкам из "Серой тетради":
"Я посягнул на понятия, на исходные обобщения, что до меня никто не делал. Этим я провел как бы поэтическую критику разума - более основательную, чем та, отвлеченная. Я усумнился, что, например, дом, дача и башня связываются и объединяются понятием здание. Может быть, плечо надо связать с четыре. Я делал это на практике, в поэзии, и тем доказывал. И я убедился в ложности прежних связей, но не могу сказать, какие должны быть новые. Я даже не знаю, должна ли быть одна система связей или их много. И у меня основное ощущение бессвязности мира и раздробленности времени. А так как это противоречит разуму, то значит разум не понимает мира".
"Я читаю Вересаева о Пушкине. Интересно, как противоречивы свидетельские показания даже там, где не может быть места субъективности. Это не случайные ошибки. Сомнительность, неукладываемость в наши логические рамки есть в самой жизни. И мне непонятно, как могли возникнуть фантастические, имеющие точные законы, миры, совсем не похожие на настоящую жизнь. Например, заседание. Или, скажем, роман. В романе описывается жизнь, там будто бы течет время, но оно не имеет ничего общего с настоящим, там нет смены дня и ночи, вспоминают легко чуть ли не всю жизнь, тогда как на самом деле вряд ли можно вспомнить и вчерашний день. Да и всякое вообще описание неверно. "Человек сидит, у него корабль над головой" все же наверное правильнее, чем "человек сидит и читает книгу". Единственный правильный по своему принципу роман, это мой, но он плохо написан".
Одновременно с этой напряженной внутренней работой Введенский продолжает вести тот же, что и до ареста, рассеянный образ жизни, о котором любят вспоминать мемуаристы, противопоставляя "игрока" и "гуляку" Введенского сдержанному и сосредоточенному Хармсу. Не без самоиронии пишет об этом Липавский в тех же "Разговорах": "А.В. купил пол-литра водки; он отпил половину, так как хотел пойти еще на вечер.
В 1934 году Введенский становится членом Союза писателей. Вскоре и он начинает оседлую жизнь: будучи в 1936 году проездом в Харькове (homo viator!), знакомится с Г.Б.Викторовой, через некоторое время женится на ней и переезжает в Харьков. В 1937 году у них родился сын Петр. Об этом периоде жизни Введенского М.Мейлах пишет: "В 1938 году Введенский жаловался Т.Липавской, что лишен в Харькове какого бы то ни было близкого ему круга общения - единственным его другом там был художник Шавыкин. Его жизнь в Харькове, по словам вдовы поэта, Г.Б.Викторовой, была замкнута семьей, к которой он был очень привязан, а за ее пределами несколькими знакомыми жены и кругом преферансистов, с которыми он играл по вечерам.
Семья жила в одноэтажном и довольно странном доме против музея на Совнаркомовской улице - в центре его была большая темная, без окон, зала, когда-то, очевидно, освещавшаяся сверху через увенчивающий дом пирамидальный стеклянный купол...
По необычайной для провинции петербургской привычке в течение всех пяти лет жизни в Харькове он продолжал оставаться со всеми на "вы" и не выносил матерщины. В театр Введенский не выезжал никогда, как никогда не выступал на собраниях в Союзе писателей, а о литературе и стихах не говорил ни с кем и за его пределами. Кроме Шавыкина, никто в Харькове о его поэзии ничего не знал, читал он мало, писал и работал только ночью."
В конце сентября немцы подступили к Харькову. Семья Введенского должна была эвакуироваться, но не успела. В биографической записке о Введенском Б.А.Викторов, старший сын Г.Б.Викторовой, пишет: "27 сентября 1941 года, ранним утром, почти ночью, как и полагается в таких случаях, пришли эти ребята. Александр Иванович, дети и обе женщины (жена и теща) встретили их удивительно по-деловому и спокойно, будто давно ждали. Не было слез. Было полное молчание (отец и дядя Галины Борисовны в свое время уже были "забраны"). В неестественной тишине был сделан обыск, на пол вывалены рукописи и письма. Что и в каком объеме они взяли с собой, неизвестно. Что-то наверняка унесли, наверное, и рукописи, и письма. Например, сохранилось только одно письмо Хармса к Введенскому в Харьков, а могло быть, за пять лет жизни Александра Ивановича в Харькове, и больше.
На прощанье он подошел к каждому, поцеловал.
Сохранилась записка Александра Ивановича из заключения, написанная тупым карандашом:
"Милые, дорогие, любимые.
Сегодня нас увозят из города.
Люблю всех и крепко целую. Надеюсь, что все будет хорошо, и мы скоро увидимся. Целую всех крепко, крепко, а особенно Галочку и Наталочку.
Не забывайте меня.
Саша".
27 сентября 1941 года Александр Введенский был арестован по обвинению в контрреволюционной агитации. В связи с подходом немецких войск к Харькову был этапирован в эшелоне в Казань, но в пути 19 декабря 1941 года скончался от плеврита. Его тело было доставлено в морг Казанской психиатрической больницы. Место захоронения неизвестно.
Официальная дата смерти Александра Введенского - 20 декабря 1941 года.
Об Александре Введенском был снят документальный фильм "Кругом, возможно, Бог".
Видео, в связи с низкой кармой прикрепить не могу, но его можно найти на ютубе.
Метки: #введенский #литература #обэриу #хармс
а ещё Лёня Федоров (АукцЫон) песни на его стихи написал.
Спасибо автору.