Самые чудовищные в истории эксперименты над людьми (9 фото)

Полковник Джеймс Кетчам (James S. Ketchum) мечтал о войне без убийств. Он начал службу в армии в 1956 году и ушел в отставку в 1976, но за время своей службы он не воевал во Вьетнаме, не участвовал в операции в заливе Свиней, не патрулировал Западную Европу на танках и не строил ядерные пусковые комплексы в арктических льдах. Вместо этого он стал ведущим экспертом вооруженных сил в секретном эксперименте времен холодной войны, целью которого было поражение сил врага облаком психотропных веществ, которые на некоторое время выводят из строя человеческое сознание, вызывая, как однажды выразился один высокопоставленный офицер, «выборочный сбой человеческой машины». В течение почти целого десятилетия Кетчам, будучи психиатром по профессии, занимался своей работой, искренне полагая, что химические вещества представляют собой гораздо более гуманный инструмент ведения боя, чем пули и шрапнель – по крайней мере, он очень старался себя в этом убедить. Чтобы достичь своей цели, он без устали трудился в изолированном исследовательском центре вооруженных сил, тестируя химическое оружие на сотнях здоровых солдат и веря в то, что он приносит человечеству пользу.



Сейчас Кетчаму 81 год, и исследовательский центр, где он прежде работал, Арсенал в Эджвуде (Edgewood Arsenal), превратился в скопление разваливающихся зданий недалеко от военного испытательного полигона в Чесапик-Бей (Chesapeake Bay). Все записи это исследовательского центра были упакованы в коробки, которые сейчас пылятся в Национальных архивах. Военные доктора, которые помогали в проведении экспериментов, уже давным-давно переехали или ушли из жизни, а солдаты, участвовавшие в испытаниях – это почти 5 тысяч человек – разбросаны по всей стране, если они вообще еще живы. В вооруженных силах и в мире медицинских исследований секретные клинические испытания превратились в смутное воспоминание. Однако для некоторых оставшихся в живых подопытных и для докторов, которые обследовали их, события, происходившие в Эджвуде, навсегда останутся в памяти. Были ли эти эксперименты аналогом ужасов Дахау или их необходимость была продиктована научным прогрессом? Теперь, когда ветераны этих испытаний все чаще о них рассказывают, их оставшиеся без ответа вопросы стали медленно превращаться в своего рода историческое донное противотечение, с которым Кетчам не в силах бороться. В 2006 году он издал свои мемуары под названием «Химическая война: почти забытые секреты» (Chemical Warfare: Secrets Almost Forgotten), в которых он сделал попытку отстоять свое исследование. В следующем году групповой иск, поданный бывшими подопытными солдатами против федерального правительства, будет передан в суд, и Кетчаму предстоит стать на этом процессе ключевым свидетелем.



Суть этого иска в целом является отражением массовой критики деятельности вооруженных сил в Эджвуде: по причине ли военной безотлагательности или из научного интереса, но вооруженные силы опрометчиво подвергали опасности жизни своих солдат – наивных молодых людей, которых обманом или силой заставляли принимать участие в рискованных экспериментах. Химические вещества, которые испытывались на солдатах, варьировались от слезоточивого газа и ЛСД и до смертельно опасных отравляющих веществ нервно-паралитического действия, таких как вещество VX, разработанное в Эджвуде и позже попавшее в руки Саддама Хуссейна. Кетчам специализировался на изучении семейства молекул, которые блокируют ключевые нейромедиаторы, вызывая нарушение сознания. Эти вещества были в основном известны по своим кодовым названиям, а их формулы были засекречены. Солдатам никогда не говорили, что именно на них испытывают и каковы будут последствия этих испытаний, и вооруженные силы никогда не пытались проследить дальнейшую судьбу этих людей. Самые ярые критики Эджвуда говорят о причинении массового вреда здоровью, называя это скрытой американской трагедией.



Кетчам, неисправимый сторонник химического оружия, считает, что люди, испытывающие перед газовым оружием больший страх, чем перед минометами, мыслят нерационально. Он с одобрением приводит в пример решение российского правительства пустить в московский театр сильнодействующий газ, когда чеченские боевики захватили здание и взяли в заложники 800 зрителей театра. Применение этого газа позволило обезвредить террористов, после чего сотрудники сил специального назначения проникли в здание и убили их. Но тогда погибло множество невинных людей. «Некоторые скептики считают это в некотором роде трагедией, - сказал Кетчам. – Они говорят, «послушайте, погибло 130 человек». А я думаю, что 130 это лучше, чем 800, и лучше, чем взорванное здание театра».



Не так давно во время спора с критиками Эджвуда на одном из радиоканалов Кетчам заявил, что те испытания стали разумным ответом на угрозы холодной войны: «Мы находились в состоянии очень напряженной конфронтации с Советским Союзом, и к нам поступала информация – порой проверенная, порой нет – что русские имеют огромные запасы ЛСД, которые они могут использовать в том числе и в военных целях». Тогда же он добавил, что в то время их эксперименты могли повлечь за собой не больше проблем, чем испытания медицинских препаратов.



Однако Кетчам остается непредсказуемым апологетом. Его основной инстинкт – это инстинкт беспристрастного ученого, который пытается разрешить некую упрямую аномалию, по чистой случайности оказавшуюся работой всей его жизни. Он внимательно выслушивает критиков Эджвуда и признает, что существует некая вероятность того, что он рассматривает те эксперименты через призму благодушной забывчивости. В то же время, будучи единственным защитником Эджвуда, он должен воскрешать историю под лучом беспощадного прожектора. К Кетчаму часто обращаются пожилые подопытные солдаты, которые пытаются найти информацию о том, какой вред нанесла им армия. «Я должен знать все, что со мной тогда произошло, потому что это меня успокоит и избавит от ночных кошмаров», - написал ему один из ветеранов. В таких случаях Кетчам отвечает им с сочувствием, при этом пытаясь отстоять свою точку зрения. «Майк, - написал он другому ветерану, - видимо, некоторые люди находят утешение в том, чтобы оглядываться назад и осуждать то, что доктора совершили полвека назад, особенно если их истории можно сравнить с сюжетами популярных блокбастеров или если это может помочь им получать пенсию по инвалидности». Многие из его бывших коллег по Эджвуду в отличие от Кетчама испытывают муки совести. Один из них признался мне: «Я бы очень хотел, чтобы такое никогда больше не повторилось». Однако Кетчам часто одерживает победу над скептиками. После того, как они обменялись множеством электронных писем, Майк наконец признал: «Я уверен, что вы делали эту работу по той же самой причине, по которой мы вызвались участвовать в опытах. Это просто нужно было сделать».



Будучи пенсионером и живя в Калифорнии, Кетчам подружился со многими пионерами в области испытаний психоделических веществ, которым сейчас приходится бороться с последствиями их работы: с неудачными трипами, с деформацией личности, вызванной приемом наркотиков. В 2007 году Кетчам отправился на фестиваль «Горящий человек» (Burning Man) вместе со своим другом Александром Шульгиным, который в прошлом способствовал распространению экстази. До их знакомства Шульгин полагал, что исследовательские методы Кетчама безнравственны. «Подвергать человека такого рода психологической атаке, не подготовив его к тому, что может случиться, а после окончания эксперимента отправить его восвояси, никак не объяснив ему пережитое им состояние, свидетельствует о полном пренебрежении к ценности этого человека», - сказал он однажды. Однако, очевидно, Кетчам убедил его, что эти эксперименты принесли огромную пользу: в предисловии к мемуарам Кетчама Шульгин написал: «Большое удовольствие иметь возможность стать частью этой истории».



Ранее в этом году я ездил к Кетчаму в Санта-Роза, где он живет со своей пятой женой Джуди-Энн Кетчам (Judy Ann Ketchum) в скромном одноэтажном доме в тихом пригороде. Кетчам открыл мне дверь в бежевом спортивном костюме. У него подтянутая фигура пожилого спортсмена, довольно высокий рост, манеры открытого человека и пытливый взгляд. Джуди, медсестра на пенсии, сейчас занимается фотографией и пишет картины. В гостиной один из ее проектов - манекен с платиновыми волосами, одетый в костюм из пайеток – стоит рядом с пианино, на котором играет Кетчам. Большие фотографии цветов крупным планом, которые она любит фотографировать, висят в каждой комнате дома. Семья Кетчамов – это своего рода политический гибрид: правоцентристская, но не богемная, религиозная, но не догматичная, консервативная, но не выступающая против употребления наркотиков.



Мы направились в небольшой кабинет, чтобы поговорить. При личной встрече Кетчам производит впечатление человека, настолько заблудившегося в абстракциях, что его легко можно одурачить. Когда мы сели, он сказал: «Я даю деньги в долг людям, которые никогда их не возвращают». Однажды он дал 20 тысяч долларов учителю немецкого языка, который заявил, что он хочет открыть благотворительную организацию, после чего тот исчез: «Он потратил все на женщину, с которой он пил четыре дня. С тех пор я так и не получил эти деньги обратно». Еще один мошенник выманил у Кетчама деньги, сказав, что потратит их на благотворительность в Аргентине, чего он так и не сделал. «Я не задумываюсь об этом», - признался Кетчам.



В кабинете было огромное множество папок, представляющих собой его личный архив. Его сокровище – в том числе сотни страниц секретных правительственных документов – было своего рода медицинским оборудованием, которое Кетчам использовал для защиты достижений арсенала в Эджвуде от забвения или дурной репутации – или для того, чтобы вызвать некоторые неприятности. Юристы пытались отсудить у него эти документы, ЦРУ пыталось силой заставить его передать их ему. Он оглядел свои папки. «В них содержится масса данных - имена, дозы, графики, - заметил он. – Определенно, правительство не хочет, чтобы эта информация подверглась огласке». Когда Кетчам покинул арсенал, этот архив покинул его вместе с ним. «Его могли уничтожить, - добавил он. – Его могли спрятать».



Мне казалось, что его коллекция – это некое живое существо, переживавшее метаморфозы в процессе того, как Кетчам систематизировал ее. Я взял в руки одну из папок и обнаружил в ней описание того, как он собирал свой архив: «Сначала эти папки стояли рядами, но вскоре они перестали помещаться в архивном шкафу, и, в конце концов, спустя много лет они перестали помещаться в двух больших огнеупорных сейфах, поэтому несортированные материалы я упаковал в коробки и отправил их на чердак, в гараж и в камеру хранения». Временами Кетчам воспринимал свой архив как инструмент самоанализа, однако в те моменты, когда его охватывал пессимизм, он вспоминал Джейкоба Марли (Jacob Marley) – призрака из сказки Диккенса, обреченного на муки за то, что он причинил много зла людям и не раскаялся в этом – и думал, что, возможно, его архив «в итоге станет похож на цепи Марли, влачащиеся за ним, подобно грохочущим змеям».



Когда четыре года назад в федеральный суд поступил групповой иск, к Кетчаму приехал адвокат из юридической фирмы Morrison & Foerster из Сан-Франциско. Он спросил Кетчама, сохранил ли тот первоначальные источники. Кетчам перевернул весь архив. «Будьте открытым с человеком, и он отплатит вам добром», - сказал он мне позже. Во время дачи показаний в течение 15 часов, Кетчам свободно отвечал на вопросы, зачастую не обращая внимания на возражения своего адвоката. Казалось, он был готов давать показания – готов к повышенному вниманию, которое достается ключевому свидетелю, готов ответить на все вопросы об экспериментах.



Перед тем, как я ушел, Кетчам пообещал выслать мне полную цифровую копию своего архива. Примерно через неделю в мой офис привезли толстую папку, украшенную фотографией нас двоих, которую сделала Джуди. Кетчам составил подробный каталог материалов: там были технические отчеты, и научные таблицы, списки солдат и данные, полученные в ходе экспериментов, по каждому из них. Там были служебные записки и письма. Там были личные вещи: карточки участников соревнований по гольфу, семейные фотографии, школьные сочинения, данные о продаже дома. «Я записывал все свои действия в зеленый блокнот, который я всегда носил при себе, - рассказал мне Кетчам.- Я составлял список всех лекарств, которые я принимал». Десятки тысяч страниц отсканированных материалов стали постепенно заполнять мой жесткий диск. «Это я, - Кетчам, казалось, говорил мне. – Это то, что я делал. Вы будете моим судьей».



В октябре 1960 года Кетчам приехал в изолированный арсенал, чтобы встретиться с полковником Дугласом Линдси (Douglas Lindsey), руководителем медицинской службы. Линдси, ветеран войны в Корее и легендарный военный хирург, был невысокого роста, со спортивной фигурой и тонкими губами. Он славился своей претенциозностью – у него был розовый кабриолет, на котором он всегда ездил без крыши, независимо от погоды, и офицерская тросточка с серебряным наконечником, сделанная из малоберцовой кости. Будучи опытным парашютистом, иногда после обеда он выпрыгивал из окна второго этажа.



«Капитан Кетчам, я полагаю, - сказал Линдси. – Вы, должно быть, тот психиатр, которого мы все давно ждем». То, что арсенал не похож на другие военные объекты, Кетчам заметил сразу. «Он провел меня мимо парковки к деревянным баракам, где во времена Второй Мировой войны жили солдаты отрядов химических войск, - написал Кетчам в своих мемуарах. - Все выглядело не слишком впечатляющим – небольшой барачный поселок с деревянными зданиями, соединенными друг с другом одним длинным узким коридором».



Когда они приблизились к баракам, к ним подошел еще один доктор, и Линдси представил их друг другу. «Вы приехали в удачный момент, - заметил доктор. – Мы как раз проводим эксперименты с веществом ЕА2277». Никто не объяснил Кетчаму, что это было за вещество, а сам Кетчам не спрашивал об этом, понимая, что это тайна. Они вошли в одну из палат и остановились у кушетки, на которой солдат в состоянии бреда с маниакальным упорством пытался надеть наволочку на подушку. «Он сейчас несколько не в себе, - заметил доктор. – Думаю, не стоит сейчас вас ему представлять. Он все равно не поймет, кто вы».



Кетчама представили терапевту Вэну Мюррею Симу (Van Murray Sim), который занимался разработкой Волонтерской программы медицинских исследований. Сим был сильным и высоким мужчиной, бывшим футболистом, который в какой-то момент весил почти 140 килограмм. Он родился в центральном штате Вашингтон в небольшом городке под названием Кашмир, и он обладал истинным чутьем первопроходца. Он считал, что он сам должен проверять на себе наркотики, прежде чем испытывать их на солдатах. Армия даже наградила его самой почетной из всех своих наград отчасти за «согласие стать первым подопытным в экспериментах с новыми химическими веществами с риском для собственного здоровья и жизни». В такие моменты доктора Эджвуда собиралися вокруг Сима, склонившись над его гигантским телом. «Я пытаюсь победить это вещество», - однажды заявил он. Сим считал работу арсенала в некотором смысле проектом Манхеттен в миниатюре, утверждая, что распыление нервнопаралитического газа – это гораздо более жестокая атака, чем сброс атомной бомбы. «Если люди будут вдыхать мизерные дозы нервнопаралитического газа в течение нескольких секунд, они умрут в течение нескольких минут, если только им не оказать немедленную помощь прямо на месте, - предупреждал он. - У них не будет времени».



Хотя Кетчам не увидел практически ничего, он знал, что он обязательно сюда вернется. Эти люди, думал он, были очень на него похожи: армейские нонконформисты, которые интересовались новой наукой о сознании и которые были относительно свободны от военных формальностей. «Я не сомневался, что работа в этой странной атмосфере была именно тем, что могло помочь мне реализовать мое стремление к новому», - написал Кетчам. К февралю 1961 года он уже успел жениться во второй раз, у него уже родился первый ребенок, и он переехал в Эджвуд со своей семьей, будучи уверенным в том, что возможность проводить новые амбициозные исследования уже была у него в кармане.



Эджвуд был цитаделью секретов. На табличке при входе в Медицинские исследовательские лаборатории было написано: «Все, что вы здесь видите и слышите, при выходе оставляйте здесь же!» Кетчаму выделили офис в пристройке для докторов. «Я помню, как приходил туда ночью, и меня охватывало жуткое ощущение в духе «Сумрачной зоны», когда я проходил по пустынным коридорам», - писал он. В арсенале можно было общаться с другими учеными и при этом не знать, чем они занимаются. Более того, не вся работа в Эджвуде была связана с разработкой оружия: технологи Эджвуда впервые разработали защитные жилеты из кевлара, а эксперименты с ипритом стали основой для разработки химиотерапии пациентов, страдающих раком. Физиолог Джон Клементс (John Clements) изучил то, как поверхностно-активные вещества воздействуют на легкие, что позже позволило спасти жизни сотням тысяч детей.



Программа разработки психогенного оружия была лишь малой частью общей программы исследований, и во многих отношениях она была самой странной частью. Однажды Кетчам вошел в свой офис и обнаружил там жестяной контейнер размером с бочку, стоящий в углу. Никто не объяснил ему, что этот контейнер делал в его офисе или кто его туда поставил. Спустя пару дней Кетчам дождался вечера и отрыл его. Внутри он нашел десяток маленьких стеклянных пузырьков, в каждом из которых было строго определенное количество ЛСД: по его подсчетам этого количества вполне хватило бы, чтобы свести с ума несколько сотен миллионов человек и заработать примерно миллиард долларов, продав его на улице. В конце недели этот контейнер исчез таким же таинственным образом, как и появился. Никто не сказал ему об этом ни слова. Он так никогда и не узнал, для чего это было сделано.



После того как Кетчам прошел проверку на благонадежность, ему сообщили, что ЕА2277 - это 3-хинуклидинилбензилат или BZ – лекарство, которое было разработано для лечения язвенной болезни, но после проведения испытаний эксперты пришли к выводу о его непригодности. Ничтожно малое количество этого вещества может спровоцировать у человека серьезное психическое расстройство. BZ является антихолинергетиком, сходным с атропином или скополамином, которые используются в медицине сегодня. В больших дозах это лекарство способно спровоцировать бред – похожее на сон психическое расстройство, которое обычно забывается после того, как концентрация наркотика в крови падает. Сим, ставший одним из первых докторов, испытавших BZ на себе, позже рассказал, что после него он «балдел» три дня. «Я все время падал, - признался он. – Сотрудники лаборатории приставили ко мне человека, который ходил за мной с матрасом».



Однажды ночью Кетчам наблюдал за солдатами, получившими дозу BZ, как вдруг в палату вошел Сим. «Что вы здесь делаете?» - спросил Сим. На нем было только нижнее белье.



Кетчам пытался оценить состояние своего начальника: помимо экспериментов над самим собой Сим еще регулярно принимал демерол. «Иногда я прихожу сюда поздно вечером, чтобы проверить состояние ребят, - сказал ему Кетчам. – Примерно в полночь с ними начинают твориться интересные вещи. Что вы делаете?»



На запястье Сима было прикреплено круглое стеклышко. «Я проверяю, проникает ли ЛСД через кожу, - ответил он. – Я растворил немного ЛСД в этиленгликоле и поместил его под стекло. Пока никакого особого эффекта я не ощущаю».

Сим в течение многих лет руководил секретными экспериментами в Эджвуде. В какой-то момент он по заказу ЦРУ проводил исследование вещества под названием «Бумер», который мог вызвать бредовое состояние, не проходящее до двух недель. В управлении хотели знать, может ли этого вещество попадать в организм через кожу. Мог ли советский агент присыпать этим веществом столовое серебро во время дипломатического ужина и свести с ума американского чиновника? Мог ли специальный агент отравить врага, пожав ему руку? Сим организовал проведение опытов в арсенале и Холмсбургской тюрьме в Пенсильвании, с которой у Эджвуда был заключен контракт на проведение экспериментов над заключенными.



Проведение опытов с психогенными веществами по заказу разведки, как полагал Сим, требовало уникально свободного протокола: цель заключалась в том, чтобы научиться контролировать сознание, поэтому отношение подопытных солдат к этим препаратам имело значение. Он часто давал ЛСД людям, не предупреждая их об этом. Вскоре после переезда в Эджвуд Кетчам начал играть в теннис с одним из офицеров арсенала, который однажды после матча рассказал, как Сим приправил его утренний кофе ЛСД. «Он был в бешенстве», - сказал мне Кетчам. ЛСД подмешивали в коктейли на вечеринках и даже в питьевую воду. Некоторые переносили наркотик нормально, некоторые впадали в исступление. Один из подопытных в 1957 году испытал «эйфорию, сменившуюся тяжелой депрессией, тревогой и паническими атаками – ему казалось, что он умирает». В другом эксперименте приняли участие двое специалистов разведки, которым завязали глаза и поместили в изолятор. «Только один из подопытных смог пройти довольно длительную процедуру опроса, - говорилось в докладе. – Второй не смог этого сделать из-за охватившей его паники».



Позже Кетчам написал о «безрассудных экспериментах» Сима и «полном отсутствии у него научной (и этической) рассудительности». Очевидно, армия сделала такой же вывод. В 1959 году ответственность за эксперименты над добровольцами была снята с Сима – получившего тогда новую должность ведущего научного работника – и передана Линдси, более способному лидеру, тоже порой страдающему приступами безрассудства. Чтобы продемонстрировать действие VX, он опустил палец в мензурку со смертельным веществом, а затем вытер его о выбритый участок кожи на спине кролика: пока кролик бился в конвульсиях, умирая, он небрежно прошел в другой конец комнаты и сполоснул палец в бокале с мартини, чтобы смыть VX. «Мне казалось, они сумасшедшие, - признался один из докторов, работавший под его началом. – Когда я собирался поехать в Нью-Йорк, полковник Линдси сказал мне: «Как насчет того чтобы взять с собой пузырек нервнопаралитического газа в Нью-Йорк и устроить так демонстрацию его действия?» Я смотрел на него и думал, что, если я попаду в аварию на шоссе, я могу убить тысячи людей – тысячи людей. Я ответил ему: «Нет, это слишком просто».



Тем не менее, Линдси был более осмотрительным, чем Сим. Он проверил ЛСД и посчитал его непрактичным. В 1960 году, выступая перед военными докторами, он сказал: «Можно так накачать человека ЛСД, что он назовет вражеского солдата существом в зелено-пурпурную полоску прямоугольной формы и ростом под три метра, однако оно не лишит его дееспособности, потому что он все равно будет осознавать, что напротив него враг, и он сможет выстрелить в него или заколоть штыком». Когда руководство армии потребовало продемонстрировать эффекты ЛСД на добровольцах, Линдси отказался это сделать, фактически не выполнив приказ старших по званию.



Различия между Линдси и Симом являлись отражением более глубоких противоречий, которые холодная война диктовала докторам в Эджвуде: это были люди, старавшиеся соблюдать профессиональную этику и в то же время продолжать военные исследования. Казалось, Сим верил, что испытания всех химических веществ на самом себе позволяет ему обходить традиционные стандарты. «Мне нужно жить с самим собой», - сказал он однажды. Линдси пытался защитить тех людей, с которыми он работал. Многие армейские доктора – призывники, так же как и добровольцы – работавшие под началом их обоих, пытались примирить военный долг с медицинскими обязательствами. «Будучи докторами, мы привыкли лечить больных людей, а не делать их больными, - сказал мне один из них. – Мне не нравилось то, что мне приходилось делать с отдельными добровольцами. Но я понимал, что я делаю это ради защиты своей страны».



Для Кетчама вопросы моральности исследований химического оружия касались в основном деталей проведения этих исследований. Он надеялся привнести в работу Эджвуда твердость гражданской науки, даже в тех случаях, когда задаваемые вопросы были чисто военными. Армия хотела знать, до какой степени химические вещества могли лишить солдат дееспособности и каким образом можно было позже ее восстановить. Кетчам усвоил эту задачу и решил сделать опыты над людьми настолько систематическими и точными, насколько это было возможно. Он стал архитектором разрушения сознания. Его работа приносила ему удовольствие.



Линдси поддержал Кетчама в том, чтобы упорядочить эксперименты с психогенными веществами, а также в том, чтобы не подвергать людей воздействию этих веществ без их ведома, как это делал Сим. Прежде записи хода и результатов экспериментов делались небрежно, некоторые доктора вообще игнорировали отчетность – это приводило к тому, что иногда было совершенно невозможно узнать, какие именно опыты проводились с добровольцами. Кетчам настаивал на том, чтобы систематизировать все данные и нанять медсестер.



Он также принялся изучать BZ. Это вещество очаровывало его. Солдаты, которые подвергались воздействию этого вещества, демонстрировали странные симптомы: быстрая и невнятная речь и перебирание в руках постельных принадлежностей или других объектов, настоящих или воображаемых. «Подопытные иногда демонстрируют нечто, что с натяжкой можно назвать остроумием – не в смысле игры слов, а своего рода сарказм или неожиданную откровенность», - написал он в своем докладе, адресованном Симу. Действие наркотика продолжалось несколько дней. В момент наиболее выраженного воздействия добровольцы были совершенно неспособны контролировать себя. У них были различного рода видения: баскетболисты-лилипуты, играющие на столе, животные, люди или предметы, которые материализовывались и исчезали. «Мне очень хотелось курить, и когда я об этом думал, у меня в руках вдруг появилась зажженная сигарета, - рассказывал после эксперимента доброволец, которого подвергли воздействию BZ. – Я мог на самом деле курить эту сигарету».



Солдаты, испытавшие на себе действие BZ, помнили только часть своих ощущений. Когда действие наркотика заканчивалось, а солдаты испытывали трудности в том, чтобы отделить реальное от воображаемого, многие из них переживали тревогу, агрессию и ужас. Кетчам добился создания мягких палат, чтобы предотвратить травмы, но временами подопытных добровольцев невозможно было сдерживать. Один из них бежал, спасаясь от воображаемых убийц. Другой, получивший наркотик, сходный с BZ, видел «жуков, червей, змей, обезьяну и множество крыс», кроме того ему казалось, что вся его кожа залита кровью. «Этот подопытный сломал деревянный стул и проломил дыру в стене, прежде оторвав обивочную панель площадью метр на два, - говорилось в его отчете. Кетчам вместе с тремя ассистентами навалились на него, чтобы его удержать. «Очевидно, он испытывал безотчетный ужас и был уверен, что мы хотим его убить», - говорилось в отчете.



Однажды поздно вечером Кетчам пришел к одному афроамериканскому волонтеру, находящемуся под действием BZ, в мягкую палату, чтобы его поддержать. Взволнованный солдат сообщил ему, что кондиционер в палате несет в себе смертельную опасность. Успокоив его, Кетчам сел рядом с его кроватью. Намереваясь проверить, может ли этот солдат поддерживать беседу, Кетчам спросил: «Почему государство вводит налоги, подоходные налоги и так далее?»



Солдат на минуту задумался. «Понимаете, мне будет трудно ответить на этот вопрос, потому что я не люблю рис», - сказал он.



«Хорошо», - ответил Кетчам.



Солдат смотрел перед собой, и вдруг он, казалось, обратился к некому воображаемому человеку. «Если вам нужна упаковка, я разрежу эту трубу, - сказал он, показывая руками, что он собирается сделать. – Затем мы зажмем ее в тиски, и отрежем вам столько дюймов, сколько вам нужно. Есть три разных способа сделать это».



«Хорошо, - сказал Кетчам, придумывая новый вопрос. – Если бы у вас было три желания, если бы вы могли пожелать все, чего вам хочется, какие желания вы загадали бы?»



Солдат на секунду задумался. «Номер один, - сказал он. – Я хочу, чтобы люди перестали вести себя как дети, и начали вести себя как взрослые». Потом он замолчал.



«Номер два?» - спросил Кетчам.



«Номер два, где бы я хотел оказаться? – сказал солдат. – Потому что мне кажется, что здесь моя жизнь не стоит ни гроша. Я думаю, мне стоит вернуться в Массачусетс, домой».



«Вам кажется, что здесь вы в опасности?» - спросил Кетчам.



«Мне кажется, да, сэр», - ответил солдат.



«А что это за опасность?» - продолжил спрашивать Кетчам.



«Опасность для меня… меня не нужно обманывать, не нужно бить, меня можно просто запугать, - сказал солдат, и, указывая на пустое место перед собой, добавил, - можно заставить человека свалиться с этой лестницы, если во-время его испугать. Я просто не чувствую себя в безопасности здесь».

будет история падения человеческой души – великого падения, - написал Кетчам, когда он еще был первокурсником в Дартмуте и работал над своей пьесой. – Ежедневно разбивается множество сердец. Великие люди – великие не своими достижениями, а своим потенциалом – навсегда теряют свою силу. Это трагедия утраченных устремлений, поражения и отчаяния». Кетчам представлял себе своего главного героя очень похожим на себя самого: блестящий студент с огромным потенциалом, который потерялся в институте, настроенном против него, и страдает от трагической ошибки. «Дело в том, - написал он, - что он слишком горячий, слишком напористый и слишком бескомпромиссный в своих амбициях».



Когда Кетчаму было восемь лет, он мечтал «стать ученым и помогать человечеству». Он родился на Манхеттене во времена Великой депрессии и рос в Бруклине и Форест-Хиллз. В детстве он демонстрировал склонность к занятию наукой и увлекался теннисом. Его мать была секретарем, а отец, который поступил в колледж в 16 лет и в совершенстве владел несколькими языками, руководил 200 операторами в Нью-Йоркской телефонной компании. «Он был очень религиозным человеком, - заметил Кетчам.- Не фанатиком, а человеком, исполненным благоговения». Отец Кетчама был правой рукой Нормана Винсента Пила (Norman Vincent Peale), пастора манхэттенской коллегиальной церкви и автора книги «Сила позитивного мышления» (The Power of Positive Thinking). Пил верил, что страдания – это скорее проблема сознания и что вера и «правильное мышление» могут избавить человека от них. «Правда всегда ведет по правильному пути и, таким образом, к правильному результату», - писал он.



В Дартмуте Кетчам выбрал двойную специальность – психологию и философию – но он не стал заниматься естественной философией. «Задавать вопросы, на которые нет ответов, это ошибка», - написал однажды. Он до беспамятства влюбился в одну из студенток колледжа, начинающую актрису из Нью-Йорка, и уговорил ее выйти за него замуж и бежать в Африку или Латинскую Америку. Они доехали только до Флориды, а потом вернулись в Дартмут, где обнаружилось, что вступление в брак лишило Кетчама его стипендии, поэтому им пришлось переехать в перестроенные бараки, расположенные недалеко от студенческого городка. В течение следующего года Кетчам снова поменял свои планы: сначала он перевелся в Колумбийский университет, а затем поступил в Медицинский колледж университета Корнелла, где он занялся психиатрией. В Нью-Йорке они с женой, с которой они жили в съемной комнате без отопления, решили развестись. Кетчам начал принимать по 10 миллиграмм декседрина, сперва время от времени, а потом по три раза в день – эта привычка сохранялась у него в течение нескольких десятилетий – и он полностью погрузился в учебу, заучивая гигантские объемы информации. Тем не менее, он признается, что «я не получил за это никаких наград, они даже не дали мне диплом с отличием».



Испытывая постоянные трудности с деньгами, Кетчам решил пойти на службу в армию. «Я больше не мог сопротивляться, - написал он в своих мемуарах.- Мой завтрак не мог больше состоять из половины чашки кофе». В 1958 году, закончив Корнелл, он получил работу в Военном исследовательском институте Уолтера Рида. Часто ему приходилось просыпаться в 4:30 утра, чтобы изучать кибернетику, а однажды он поставил в своей комнате гравитационный «компьютер», который он смастерил из трубочек для напитков и детского конструктора и который занимал половину его комнаты. «Он не принес никакой практической пользы, - написал он позже, - тем не менее, он был иллюстрацией того, что нельзя было увидеть глазами – логического процесса». После того как его наставник не оценил его компьютер, он занялся другим проектом. Во время празднования Дня благодарения, когда лаборатории Уолтера Рида пустовали, он вскрыл черепную коробку кошки и подвел к ее мозгу электроды, чтобы проверить, может ли это стать новым способом общения для животного. Он ушел поиграть в теннис, полагая, что ветеринар позаботится о животном, но, вернувшись через неделю, обнаружил кошку умирающей от инфекции. Он попытался лечить животное у себя в ванной, однако ущерб, нанесенный мозгу, оказался необратимым.



Кетчам продолжал активно работать. Он отправлял статьи в The New Yorker и другие журналы, он даже послал свое эссе под названием «Секс в космосе» в Playboy. Он начал приносить ручную печатную машинку на приемы пациентов и записывал каждое их слово, непрестанно щелкая клавишами. Он показал эти записи своему научному руководителю Дэвиду МакКензи Райоху (David McKenzie Rioch), главе отделения нейропсихиатрии в институте, который посоветовал ему попытаться разобраться в проблемах своих пациентов. Но Кетчама интересовали не столько пациенты, сколько сам процесс. В конце концов, он хотел проводить собственное исследование, поэтому в 1960 году, когда Райох вызвал его и сказал, что «есть работа в месте под названием Эджвуд-Арсенал», Кетчам очень этим заинтересовался.



Эджвуд был построен во времена Первой Мировой войны, когда отравляющие газы – хлор и иприт – унесли множество жизней в траншеях Европы. Тогда Фриц Габер (Fritz Haber), немецкий ученый, ставший пионером в разработке химического оружия, заявил, что «ни в одной войне будущего военные не смогут пренебречь ядовитым газом – это высшая форма убийства». Вооруженные силы США серьезно восприняли эту угрозу и запустили программу по изучению химических веществ, в рамках которой были построены лаборатории и газовые камеры, где проводились опыты над людьми. «К нам начали поступать вести об ужасах, которые происходят в этом месте, - написал один рядовой в 1918 году. – Все, с кем мы разговаривали на пути сюда, предупреждали нас, что мы направляемся в забытое богом место! Нам рассказывали истории о людях, которых отравляли газом и сжигали».



После Второй Мировой войны американская разведка сообщила, что в Германии появилось химическое оружие, гораздо более смертоносное, чем иприт и хлор. Новые сложные вещества, полученные в ходе изучения инсектицидов, были названы нервнопаралитическими газами, потому что они вызывали резкий подъем уровня нейромедиатора ацетилхолина, приводящий к отказу органов и практически мгновенной смерти. Рейх вкладывал деньги в изучение трех газов – табун, зоман и зарин – и после победы над Германией страны-победители поспешили их заполучить. Советский Союз тайно демонтировал целое предприятие по производству нервнопаралитических газов и снова собрал его уже за Железным занавесом. В свою очередь американскому правительству удалось найти химические формулы нацистов – а в некоторых случаях даже ученых, которые их разработали – и доставить их в Эджвуд.



Американская армия решила сосредоточиться на изучении зарина. Это химическое вещество было примерно в 25 раз сильнее цианида, и его легко можно было перевести в форму аэрозоля. В процессе изучения зарина невозможно было обойтись без случайных жертв: всего за один год семерым техническим работникам потребовалась неотложная медицинская помощь после случайного контакта с газом. Когда после проведения опытов через выходные отверстия сочился ядовитый пар, птицы, попадавшие в струю пара, падали замертво, и их приходилось регулярно убирать с крыши. В ходе экспериментов, которые проводились по заказу арсенала в Университете Джона Хопкинса, у