Будни батарейца 122мм (10 фото)

В моем расчете, например, из восьми человек пятеро прибыли прямо из тюрьмы, где отбывали наказание за кражи нескольких килограммов зерна, ведра картошки и других, чаще всего продовольственных товаров.
Уже через месяц, на фронте, когда мы ближе познакомились, я понял, что большинство этих ребят оказались хорошими людьми, добросовестно несущими нелегкую солдатскую службу.
Через некоторое время стали слышны орудийные выстрелы, а потом буквально в 30 метрах от дороги раздалась автоматная очередь. В машине сразу все замолчали. Однако ничего страшного не произошло. В прифронтовой полосе все время стреляли. Кто это делал и зачем, я так до конца войны и не понял. Но стреляли. И ясно было одно - не по врагу.
Потом к таким выстрелам привыкли, но первый раз... Представьте себе, что вы в закрытом брезентом кузове машины приближаетесь к передовой. Сидите в полумраке, тесно прижавшись друг к другу, со всех сторон зажатые ящиками со снарядами, инструментом и прочим батарейным имуществом. Фронт где-то рядом, и вдруг совсем близко строчит автомат. Никто из нас не был трусом, но всем стало как-то не по себе.
Наконец колонна остановилась. Батарея прибыла на первые в ее истории позиции, находившиеся, как потом выяснилось, примерно в 30 километрах от города Гомель, недалеко от реки Сож.

Кроме земляных и строительных работ, расчет много времени тратил на чистку гаубицы. Чистили ее регулярно после каждой стрельбы, после дождя и после переезда по пыльной дороге. Нам всегда казалось, что такое чистоплюйство было излишним. Однако лейтенант Леноровский неуклонно заставлял нас заниматься этим делом.
Однажды на батарее появилась группа технологов, работавших на артиллерийском заводе, выпускающем наши гаубицы. Несколько дней они внимательно следили за тем, как мы стреляем и обслуживаем орудия, и в конце концов признали работу хорошей. За это Леноровскому и нам была объявлена благодарность.
Еще время от времени мы чистили "Студебекер", ручным насосом накачивали шины и выполняли ряд других работ, не требующих особой квалификации. Руководил этим наш шофер. Он вообще был аккуратистом и машину всегда содержал в полной исправности.
Значительно меньше внимания уделялось личному оружию - карабинам и ППШ. За полтора года мы ими ни разу не пользовались по назначению, если не считать учебных стрельб и пальбы по консервным банкам.
Патроны никто не учитывал, и я совсем не уверен, что они были у всех солдат. Так что при встрече с противником положение расчета могло оказаться критическим.
Чаще всего на НП находился радист Шарифуллин - крепкий паренек, легко таскавший за плечами тяжелую рацию. Умирал Шарифуллин на глазах у всей батареи. Вместо оторванной нижней челюсти было видно залитое кровью отверстие гортани. Рядом стоял фельдшер Галиев, который даже не пытался сделать перевязку. Судя по всему, она бы и не помогла.

В нашем полку жизнь офицеров заметно отличалась от жизни рядовых. Для них строили отдельные землянки. Их паек был значительно лучше солдатского, а денежное довольствие позволяло иметь определенные привилегии. Отношения с подчиненными определялись не только уставом, но в большей степени характером и воспитанием офицера. А они были разными.
Старший на батарее лейтенант Леноровский был вежлив и ко всем обращался только на "вы". Команды отдавал тихим голосом, почти просительным тоном. Да еще носил очки в тонкой металлической оправе.
По единодушному мнению подчиненных, это был Интеллигент с большой буквы. Он трудно сходился с людьми, не допуская никакого панибратства даже с командиром второго взвода, с которым жил в одной землянке.
Был справедлив и не лез в дела других, но всегда требовал безоговорочного выполнения приказов, проявляя при этом, казалось, излишний педантизм. И все-таки солдаты его любили. Не боялись, не уважали, а просто любили как хорошего человека. Видимо, таким он и был.

Еще при отправке на фронт всему личному составу нашей части были выданы противогазы. Никто их, конечно, не носил, да и никто не требовал этого. В нашем расчете они были забиты в ящик из-под снарядов и спокойно там ржавели.
Потом вместо старшины химинструктором в дивизион прислали молодого младшего лейтенанта, только что окончившего химическое училище. Новый "химик" прежде всего потребовал достать противогазы, почистить их и постоянно носить. Разумеется, эта команда была встречена в штыки. Во-первых, газами и не пахло, а во-вторых, таскать на себе давно проржавевший противогаз было просто бессмысленно.
И вот после очередной стычки с химинструктором я своими руками подложил ящик с противогазами под колеса "Студебекера", когда он пятился задом, чтобы подцепить орудие. Может быть, все и прошло тихо, если бы я не поделился "опытом" с другими командирами расчетов. Дело приобрело огласку, химинструктор пожаловался замполиту дивизиона, мне объявили выговор, и прием в партию был отложен на два месяца.

Многие наши офицеры носили модные узконосые хромовые сапоги. А шил их солдат из моего расчета. Франтоватый младший лейтенант из соседней батареи попросил меня прислать к нему сапожника.
Я не возражал, но предупредил, что солдат сейчас занят и сможет приступить к работе только через пару дней. Младший лейтенант воспринял это как обиду, начал ругаться, а потом ударил меня. Разумеется, я в долгу не остался. Нас растащили.
Поступок офицера обсуждали на парткомиссии бригады, и ее решение я не знаю, а мои действия рассматривали на партбюро дивизиона. Замполит и еще один член партбюро настаивали на вынесении стро гого выговора с занесением в учетную карточку, а за выговор без занесения в карточку выступили парторг Лубянов, наводчик Гарош и... я, недавно избранный в партбюро вместо погибшего товарища. Прошло предложение большинства

Заместитель командира дивизиона по политчасти капитан Плющ оставался в одном и том же звании почти полтора года. Звезду майора он получил лишь незадолго до окончания войны. Его главная работа заключалась в чтении солдатам газет, проведении политбесед и разборе различных мелких инцидентов, которые он часто превращал в значительные события.
Был он великим путаником. В первое время ему еще поручали кое-какие задания, но, убедившись в его бестолковости, командир дивизиона махнул рукой, и он, как говорят крестьяне, оказался на беспривязном содержании.
В боевые дела капитан не вмешивался, а политвоспитанием личного состава в меру своих сил занимался добросовестно. А еще он был трусоват и при первом же выстреле наших орудий или пушек противника немедленно исчезал в своей землянке-блиндаже. И это вызывало насмешки солдат.

В обязанности старшины дивизиона входила раздача денежного довольствия солдатам и сержантам. Сумма ежемесячных выплат была ничтожно мала: от 5 до 15 рублей, и практически она никого не интересовала.
Этим и воспользовался старшина первого дивизиона Пушков. Принося очередной раз деньги, он каждого просил расписаться в двух местах - в официальной ведомости и в ведомости пожертвований на "танковую колонну". Разумеется, мифическую. Таким образом, он ежемесячно приобретал довольно крупную сумму, а его частые пьянки многим были известны.
И вот как-то раз, когда нашу часть отвели в тыл на очередной отдых, командир полка перед строем сорвал с него погоны и на три месяца отправил в штрафную роту.
Рассказывали, что там он несколько раз успешно ходил в разведку, а однажды привел в штаб языка, который двигался на карачках, а на его спине был привязан патефон, играющий веселую музыку.
Через некоторое время после выполнения очередного боевого задания Пушкова помиловали, и он досрочно вернулся в часть. Наказание закончилось благополучно.

Помощник командира взвода управления из соседнего полка сержант Волков был известен в бригаде своей смелостью и отвагой. Много раз он ходил в разведку и приводил языков. Однажды вдвоем с другим разведчиком они перенесли через линию фронта тяжелораненого командира.
Несколько месяцев сам командовал взводом. Через год после прибытия в нашу бригаду имел уже несколько орденов и медаль "За отвагу". Начальство его ценило как хорошего разведчика, а подчиненные и товарищи любили за веселый нрав.
Все началось, когда на место раненого командира прислали молодого лейтенанта. Первым делом он взялся за наведение порядка. Требовал, чтобы ему при встрече отдавали честь (на передовой это правило практически не соблюдали).
Команды отдавал только по уставу. Не допускал возражений, тем более обсуждения своих приказов. В свободное от выполнения боевых заданий время проводил с разведчиками учения, в том числе по строевой подготовке, что особенно всех раздражало.
Пожалуй, труднее других приходилось помкомвзвода Волкову. Он пытался по-дружески поговорить с лейтенантом, но тот не принял предложения подчиненного. Словом, обстановка с каждым днем накалялась.

Однажды при разборе неудачной операции, руководимой командиром взвода, Волков в присутствии начальника штаба полка и всех разведчиков прямо обвинил лейтенанта в неумелых действиях. Это уже было похоже на вызов. И вскоре наступила развязка.
После ночного дежурства на НП Волков вернулся в свою землянку и завалился спать. Однако вскоре дневальный разбудил его и передал приказ выходить на занятия. Помкомвзвода пробурчал, что он после дежурства, и повернулся на другой бок. Но спать больше не пришлось. В землянку ввалился лейтенант и громким голосом скомандовал: - Сержант, немедленно приведите себя в порядок и становитесь в строй.
Волков приподнялся на локте и злыми глазами уставился на командира. Всем своим видом он показывал, что в строй не встанет. Взводный в ярости схватил сержанта за гимнастерку и рванул его с такой силой, что тот не удержался и слетел с нар.
Видевший все это дневальный потом рассказывал, что Волков встал, внешне спокойно достал из-под шинели, служившей ему подушкой, пистолет, и в упор выстрелил в лейтенанта.

Эти подробности мы узнали позже. А на очередном отдыхе в солнечный осенний день нас неожиданно построили и повели по лесной дороге. Идти было легко, и песня с ухарским присвистом как бы сама собой полилась над колонной. Минут через сорок вышли на большую поляну, где уже собралось много нашего брата.
Разрешили разойтись и перекурить. Зачем нас собрали, никто не спрашивал. Да и вряд ли это кого-либо всерьез интересовало. Гораздо важней было встретиться и поболтать со старыми знакомыми, с которыми вместе были на формировке или лежали в госпитале.
Однако долго трепаться нам не пришлось. Вскоре бригаду выстроили в каре, и на поляну выехала штабная машина, из которой вышли офицер, сержант Волков (многие его сразу же узнали) и шестеро солдат с карабинами.
По рядам прошел какой-то неясный шумок. И хотя большинство из нас ничего не знало, все эти приготовления сразу же отразились на настроении зловещим предчувствием.
Прозвучала команда "Смирно!" и офицер начал читать какую-то бумагу. Из-за ветерка, дующего в сторону поляны, слышимость была плохой. Поэтому во время чтения приговора (теперь это было уже ясно) все напряженно вслушивались.
Волков без ремня и без погон стоял перед строем метрах в пятидесяти от нас, и его лицо с плотно сжатыми губами было хорошо видно.
Закончив чтение, офицер обратился к Волкову с каким-то вопросом. Видимо, спросил его о последнем желании. Сержант что-то сказал, сел на траву, снял свои хромовые сапоги и снова встал. Потом говорили, что он просил передать сапоги своему товарищу.
Офицер отошел на несколько шагов в сторону и дал команду шестерым солдатам, стоявшим к нам спиной. Те вскинули карабины и застыли в ожидании. Затем прогремел нестройный залп, и все увидели, как Волков схватился за левое плечо, но продолжал стоять.
Снова отрывистая команда, и после второго залпа Волков упал. Офицер нагнулся над ним, потом вместе с солдатами сел в машину и быстро уехал." - из воспоминаний ст.сержанта-артиллериста С.Г. Стопалова.