65 лет назад. Как это было. Воспомининия участника тех событий (2 фото)

…За два дня перед самым полетом ни к Юре Гагарину, ни к Герману Титову посторонних, вроде меня, не допускали. И правильно делали. Правда, все эти дни перед стартом велась секретная киносъемка. Потом некоторые эпизоды из нее были показаны по ТВ. И сейчас что-то из нее показывают.

Сам Сергей Павлович Королев почти не отходил от них. От Юры и Геры. И он более, чем кто-либо другой понимал их состояние и чувства. Он их выбрал, их жизнь в его руках, это его дети. Кого-то из двух он завтра пошлет в неизведанное с вероятностью возврата «пятьдесят на пятьдесят»...

Конечно, Королёву было дано предвидение, конечно, он, как всякий убежденный в своем деле человек, в какой-то степени фанатик, был готов идти на гибель человека во имя торжества своей идеи, да и Никита Хрущев (вот уж для кого жизнь человека ничего не значила!), подгонял С.П. Королева, чтоб опять опередить американцев.
Но даже в тех кадрах кинохроники видно, как С.П.Королев смотрел на Гагарина — так смотрят только влюбленные люди или отцы на своих любимых сыновей. А как, необычно для себя, заботливо и ласково он говорил с Юрой, когда тот уже сидел в «шарике», когда пятиминутная готовность растянулась на два часа из-за очередного сбоя! (Отказал датчик герметичности — пришлось отвинчивать в страшном темпе на парящей кислородом ракете, если не ошибаюсь 30 болтов гермокрышки, менять датчик, заворачивать опять, опять проверять на герметичность — помните про два часа на проявку пленок?).

Так людей на смерть не посылают. Я не знаю, что с собой сделал бы С.П.Королев, если бы Юра не вернулся оттуда, но уверен, это было бы для него страшной трагедией. Поэтому перед полетом Юра Гагрин и Королёв были особенно близки и по настроениям и по чувствам, как кровные братья, как заговорщики, которые знают что-то недоступное для остальных. Но эти переживания и ожидания не касались никого другого, это было сугубо их личное, о чем не говорят, что даже трудно выразить словами.

В этом, думается, кроется разгадка, почему С.П.Королев выбрал именно Юрия Гагарина, а не Титова. Герман Титов был умница, смелый человек, хороший товарищ, отлично прошел все проверки и испытания. Но для первого полета надо было выбрать характер попроще, понадежнее с точки зрения четкого выполнения операций, чтоб отрабатывал все механически, без самодеятельности. Ведь некоторые врачи и психологи, привлеченные к подготовке, даже опасались, что в космосе, в условиях невесомости человек может «свихнуться» и стать неадекватным в поведении. Гагарину строго ограничили право на самостоятельные операции и дали ему в полет конверт с цифрой 25. Сказали, чтобы он вскрыл его, если с Земли придет команда «25». А в конверте была инструкция по самостоятельному управлению кораблем на участке приземления. Юре не пришлось вскрывать этот конверт, как и другие конверты. Но об этом — потом.


Остальные члены Госкомиссии были за Титова, а С.П.Королев настоял на Гагарине. Видимо, Титов не смог так глубоко открыться Королёву, как это получилось у Юры. Я думаю, что умом этого не понять, только сердцем. Но ведь и Герману достались испытания труднейшие. Всего второй в мире полет и сразу на целые сутки. Члены Госкомиссии требовали ограничиться 8-ю витками, не более. Сергей Павлович опять настоял на своем — сутки! Вот и Германа он распознал, понял, что тот выдержит, сдюжит. И не ошибся.

По-своему, полет Титова был намного сложнее, опаснее и неизведаннее, чем 108 минут в космосе Гагарина. И все же он стал вторым, только вторым. Конечно, и ему досталась большая слава и любовь. Однако это была не первая любовь. Наверно, для Титова этот «комплекс второго» остался на всю жизнь, но виду он никогда не подавал. Хотя я считаю, что определенная людская несправедливость в отдаче всей своей любви «первому» имела место. С Юрой Гагариным они до конца оставались верными друзьями. И все же…


Так что же еще двигало этими ребятами?

Калужский фантазер Циолковский, который заразил всех идеей полетов к другим планетам?
Манящие звезды?
«Есть ли жизнь на Марсе?»
Фантастические рассказы о полетах на Луну?
Прочитанная «Аэлита» Алексея Толстого?
Всегда острые ощущения от стремительного полета истребителя высоко в небе?
Общее настроение в обществе?

Как ни странно, но Никита Сергеевич Хрущев со своей импульсивностью и своими смелыми проектами разбудил в людях надежду и ожидание чего-то нового, необычного. И, конечно, первый спутник Земли — первый прорыв в космос сыграл огромную роль.

Мы стали смотреть на небо, а не в землю. Ранее изучаемое только узким кругом специалистов и ученых, которых до того не принимали серьезно, считая фантастами, вдруг стало общей темой обсуждений. Первая космическая скорость, вторая космическая, почему-то он летает и не падает, вон смотри, маленькая звездочка движется — это он! Неважно, что это был отсвет третьей ступени семерки, маленький шарик первого спутника при всем желании невооруженным глазом увидеть было невозможно. Но только и было разговоров о том кто, когда и где «его» видел.

Волна всеобщего интереса к космосу и ракетам сделала свое дело. А также уверенность Королёва в успехе полета человека. Конечно, С.П. был увлечен этой мечтой вырваться из земного притяжения, сам начинал летчиком и сам мечтал, когда-нибудь потом тоже слетать в космос. Королев без сомнения заразил этой мечтой ребят. Юра с нами не говорил об этом всерьез, стеснялся, но как бы в шутку, невзначай эти идеи о замедлении времени при полетах в космосе, о скорости света, о свете с далеких звезд, других цивилизациях повторялись с достаточной регулярностью.

Да, пожалуй, им двигал не фатализм, не просто слепое подчинение выбравшим его людям, а стремление к неизведанному, к не взятым еще вершинам, к желанию испытать себя, глубоко спрятанное в мыслях этого внешне простоватого старлея Юрия Гагарина. Карабкаются же люди упрямо на самые трудные горные вершины, многие погибают, но другие продолжают идти по тем же опасным тропам. Зачем? Наград за это не дают, денег — тем более. Они идут на это, чтобы побороть себя, проверить себя. И чем опаснее и труднее это испытание, тем выше цена победы над собой.

Проверил ли Гагарин себя в полете? Да! Да! — это можно сказать с полной уверенностью. Ожидания его оправдались? И да, и нет...

Каждый космонавт счастлив вернуться домой, на Землю. Это точно. Что-то в себе они преодолели, в этом они могут гордиться собой. Но никто из них этого не скажет. Как никто из них не говорит правды о своих реальных ощущениях себя там. Они с охотой рассказывают о том, что в невесомости вначале неприятно поджимает желудок к горлу, что шумит в голове от притока крови, что руки сами поднимаются вверх. О том, что испытанные ими в полете перегрузки не были такими тяжелыми, как те, которым они подвергались на Земле. О том, что они видели через малюсенький иллюминатор или через объектив фотоаппарата. О том, как они ели, как плавали круглые капельки воды вместе с незакрепленными предметами…
Но никто из первых космонавтов не говорил о своем преодолении страха одиночества, о неизвестности впереди, о встрече один на один с черным космосом и об ощущении какой-то нереальности при взгляде на голубой шар под тобой, над тобой, сбоку, который называется Земля. Они не говорили об этом не только потому, что не обладали литературными талантами, чтобы верно передать эти ощущения словами, но и потому, что это было как ирреальный сон, где ты участник и зритель, когда веришь и не веришь в то, что с тобой происходит. Я по крупицам вытягивал это из их рассказов.

К несчастью или, скорее, к счастью у космонавтов было очень мало времени на эти ощущения. Они все время должны были выполнять что-то в полете. Говорить с Землей, проводить разнообразные эксперименты с аппаратурой, с собой, нажимать разные кнопки, тумблеры, следить за показаниями кучи приборов, наблюдать Землю, звезды, записывать или запоминать, что видели. Их время было расписано в бортовом журнале по минутам. Это уже потом на космических станциях, на Мире и в МКС, у космонавтов появилось свободное время и пространство. В ранних же полетах ребята были в прямом и переносном смысле стеснены и лимитом времени, и пространством. Но это все еще было впереди. Ни Юра Гагарин, ни все, кто его готовил, ни привлеченные ученые пока этого ничего не знали.

Что Юра Гагарин смог сделать, увидеть и испытать за полтора часа своего полета? Вот об этом я сейчас расскажу. Правда, с чужих слов и со стенограммы его переговоров. Так вернее. Почему? Да потому, что я улетел с полигона за день до его полета. Нет, не самовольно. Вполне законно. С.П.Королев распорядился предоставить свой самолет всем, кто уже сделал свою работу и не занят при старте. Я был из таковых. А мог бы и остаться. В том случае меня наградили бы в Кремле орденом, а не медалью. Хотя вот это меня мало волновало как тогда, так, тем более, теперь. В то время я никому не мог свои награды показывать, а сейчас они уже ни у кого не вызывают никакого интереса. Мне тогда больше понравилась проведенная для награждаемых экскурсия по залам недоступных в те годы кремлевских дворцов и старинных палат.

Улетел тогда с полигона не только я — нас набился полный самолет, что само по себе говорит, как мало я, да и остальные представляли суть и смысл предстоящего события. Думали тогда: ну, полет человека, — будут аршинные заголовки в газетах, как и раньше при запуске очередного спутника, ну, выступит с речью Н.С.Хрущев, а нам премию хорошую дадут, по участвующим организациям квартиры выделят... И все. Для меня это было очередное томительное дежурство на полигоне, обычная рутинная работа, а дома меня ждали родные, друзья, девушка.

Было еще одно немаловажное обстоятельство. Мы же не могли тогда никому рассказывать, где мы были и что делали. Не имели права. Дали подписку о неразглашении. Эта невозможность поделиться своими впечатлениями с друзьями и родными в значительной степени снижала и наш собственный интерес к этому событию. И совсем не думали о том, что когда-нибудь потом, когда все будет рассекречено — лет через 20-30 это будет кому-либо интересно.

Так вот и жили мы двойной жизнью — одной на работе, погруженные в разработки, испытания, в кругу товарищей и коллег, с сугубо профессиональными интересами, и второй жизнью — дома, в кругу друзей, где все, что касалось работы, было табу. Дома, конечно, догадывались — если я надолго уехал в командировку с хитрым почтовым адресом «Москва-400», значит, через пару недель или месяц объявят об очередном запуске спутника. Правда, несколько раз я приезжал без «грома в газетах» — неудачные запуски не объявлялись. Но рассказать об этом я не мог.

Прилетев тот раз в Москву, и придя на следующий день, тем утром на работу, мы, конечно, сказали своим коллегам, чтобы все включили радиоприемники. Сообщение передали, прервав все программы, где-то сразу после 11 часов. Известие о полете человека в космосе потрясло всех, работа была забыта, все бросились на улицу, которая была уже полна народу. Честно говоря, такого всеобщего возбуждения, восторга и радости я не предполагал увидеть. Тут до меня стало потихоньку доходить, чему я был свидетель.
Подобную неподдельную и безудержную радость всего народа
я видел только еще один раз в жизни. В детстве.
Это было 9 мая 1945 года. День Победы.

Знаете, когда и как я полностью осознал для себя все значение полета Гагарина и весь смысл нашей работы? В тот момент, когда милиционеры, в цепочке, преграждающей проход к Красной площади, где происходила грандиозная демонстрация встречи Гагарина, преградили мне путь: «Здесь только со специальными пропусками. Если хотите пройти в общей колонне, возвращайтесь к Садовому кольцу».

Господи! Я же не мог им сказать, что я из той команды! Что я еще недавно общался с этим Юркой как со своим товарищем! Что только сейчас, здесь, я понял, что свершилось!.. Ну, не рвать же мне рубашку на груди…

И я пошел домой, смотреть на летчика-космонавта Юрия Гагарина по телевизору. Среди безконечного потока людей, проходящих перед трибунами на Красной площади, я вдруг заметил несколько знакомых лиц, многие из которых с полным правом могли стоять на трибуне рядом с Юрием Гагариным. Но они проходили внизу с наскоро написанными от руки плакатами, истинный смысл слов которых был понятен на трибуне, пожалуй, только Юре, который в те минуты, оглушенный грандиозностью встречи его народом, вряд ли был в состоянии что-либо воспринимать…

Здесь всё правда. Когда-то я читал ее под грифом секретности, потом при встрече с Юрой получил от него подтверждение, что так и было в действительности. Но он про свои переживания и про страхи говорить не стал. Между нами уже появился незримый барьер.

Как начался этот день 12 апреля 1961 года? Он начался еще в 4 часа утра опять с ЧП (чрезвычайного происшествия). Начальник расчета, отвечающий за корабль-спутник, поднявшись на парящую кислородом ракету к площадке, с которой Гагарина будут усаживать а «шарик», обнаружил там большой клубок отрезанных многожильных кабелей. Вырезанных «с мясом», — с лохмотьями отрезанных экранных оболочек! Можно хорошо представить, какой пошел шум! Диверсия! Подняли на ноги контрразведчиков, начальство примчалось в полном составе…

Но достаточно быстро все выяснилось. Дело в том, что после полного укомплектования спутника и измерения веса Гагарина в скафандре со всеми привесками оказался достаточно солидный перегруз относительно расчетной массы объекта. Была опасность, что из-за этого спутник может не выйти на расчетную орбиту. Пришлось что-то снимать, от каких-то приборов отказываться. Но и после такого облегчения перегруз оставался. Килограмм на двадцать пять. Ночью руководителю испытаний пришла идея убрать из «шарика» те кабели, которые использовались при полетах с манекеном, а для живого человека они были не нужны. Времени для обсуждений и принятого метода оформления решения о снятии кабелей с корабля-спутника уже не было. И он тут же ночью встал, разбудил монтажника, они пришли на стартовую площадку. Его, естественно, пропустили. Они поднялись до «шарика» и попробовали эти кабели отстыковать от разъемов. Но их разъемы с дальней стороны оказались теперь недоступными из-за установленного кресла. Тогда этот руководитель приказал кабели отрезать. Простыми бокорезами. Монтажник отрезал. Вытащенный клубок кабелей весил килограмм десять. Они оставили эти кабели на стапеле и пошли досыпать, чтобы часа через два, утром доложить о своем достижении…

Когда же все это выяснилось и шум утих, получили большой втык и начальник расчета за панику, и руководитель испытаний — за самоуправство. И тут же им объявили благодарность: начальнику расчета — за бдительность, руководителю испытаний — за необходимое облегчение спутника. Перегруз все равно оставался, но уже не такой серьезный. Вырезка кабелей по всем показателям не влияло на работоспособность спутника. Правда, по этим кабелям дублировались некоторые команды…


Юру и Германа, облаченных в тугие гермокостюмы, с надетыми поверх них ярко оранжевыми неуклюжими комбинезонами, в белых огромных шлемах с крупными буквами «СССР» на них, обвешанных кабелями и датчиками, привезли в автобусе на стартовую площадку вместе с остальными летчиками из той шестерки.

Так началась и потом повелась традиция привозить на голубом автобусе основного космонавта (или команду космонавтов) и, обязательно, дублирующего космонавта (или команду) для того, чтобы и в последний момент могла быть произведена их замена.

После официального рапорта, кстати, в смущении по ошибке доложенного Юрой не Председателю Госкомиссии, а Сергею Королёву, Гагарина подвели к лифту (самому ему в этой амуниции было трудно передвигаться), подняли к кораблю и усадили в «шарик» по часовой готовности, которая растянулась из-за сбоя того датчика герметичности почти до трех часов.

Три часа неподвижно в маленьком закрытом наглухо пространстве. Что он делал? Пел. Пел и насвистывал простые популярные песенки. «Ландыши, ландыши — светлого мая привет…». У него был неплохой слух. Ему тоже транслировали музыку. Юра повторял несколько раз одни и те же операции по проверке каналов связи. И передавал показания немногочисленных приборов. Иллюминатор был закрыт наглухо обтекателем «шарика», этот обтекатель должен быть сброшен, когда корабль выйдет на большую высоту, почти за пределы земной атмосферы.

Время тянулось томительно для всех.

Королев говорил с Юрой, пытаясь больше успокоить себя, потому что тот не проявлял никакой нервозности. Скорее это он успокаивал С.П.Королева. Состояние Юры по телевизионному изображению понять было трудно, поскольку эта черно-белая картинка была очень размытой — всего 100 строк. Да и через забрало гермошлема с бликами от яркого светильника можно было лишь понять, что он живой.

Волновался ли Юра? Все отмечали его отличное, ровное настроение в день старта. Но вот что показало измерение пульса на разных стадиях подготовки, старта и полета. За четыре часа до старта — пульс 65 ударов в минуту, за пять минут до старта — 108, на участке выведения — в конце первой минуты — выше 150, при включении третьей ступени — 150, к концу участка выведения — около 108. В момент включения ТДУ — тормозной двигательной установки и при начале входа в атмосферу — 112. Во время полета в невесомости частота пульса была 97 ударов в минуту. Так что его спокойствие скорее было чисто внешним.


Пока Юра наверху, а все остальные — внизу ждали результатов последней проверки. Время в таких случаях тянется мучительно долго. Нервы у всех были натянуты до предела. Количество выкуренных папирос и сигарет увеличивается втрое…

Наконец телеметристы доложили, что сигналы от датчиков в норме. Снова пошел отсчет времени. Все провожавшие Гагарина бросились в бункер управления. Пятиминутная готовность. Минутная готовность. Протяжка! Ключ на старт! Предварительная! Промежуточная! Главная! Королёв передавал эти команды Гагарину, тот повторял их в ответ. Когда С.П.Королёв крикнул Юре: «Юра! Счастливого пути!» — Гагарин спокойно ответил: «До встречи на Земле. Поехали!»

И в это время пропала связь! Юра по ошибке включил не тот тумблер! Этот временный небольшой сбой в связи заставил настолько всех поволноваться, что потом я услышал абсолютно противоречивые рассказы о том, как ее восстановили. Кто-то с жаром рассказывал, что связь восстановил один умелец, наскоро слепив антенну, другие — что это был пресловутый "пяточный контакт". Истина так и не открылась мне, но, судя по стенограмме переговоров Гагарина с Землей, связь возобновилась уже секунд через двадцать. Юре велено было все время говорить, иносказательно передавая свои ощущения в промежутках между отчетами по давлению в кабине и в топливных баках тормозной двигательной установки — ТДУ, от которой зависело, вернется Юра на Землю или нет.

Юра рапортует, как по мере разгона ракеты увеличиваются перегрузки, которые вдавливают его в кресло. Есть перегрузки — значит, ракета летит! Ему снизу каждые пять секунд передают: «Полет нормальный!» (по-моему, он не знал, что некоторые «умные дяди» приказали стартовой команде передавать в эфир эти слова, даже если бы ракета свалилась на первом активном участке — чтобы враги, то бишь американцы, уже активно ведшие радиоразведку полигона, ни о чем не догадались).

К счастью, ракета отрабатывает полет нормально. Тангаж, рыскание, вращение — в норме! Перегрузки плавно нарастают, однако они переносятся спокойно, как на обычном истребителе. Юра Гагарин ведет связь со стартом. Даже при таких величинах перегрузок немного трудно разговаривать: стягивает все мышцы лица. Активный участок первой ступени длится меньше 120 секунд, но эти секунды тянутся как часы. «Семьдесят секунд. Полет нормальный! Т,Р,В — в норме! Давление в камерах сгорания — в норме!» Перегрузки растут, достигают своего пика и начинают плавно уменьшаться, и затем наступает резкий спад этих перегрузок, как будто что-то отрывается от ракеты. Это отработали и ушли вниз от ракеты боковушки-"морковки".

Перегрузки снова начинают расти — облегченная сброшенными боковушками центральная ступень вырабатывает свой последний импульс ускорения. Юру Гагарина начинает еще больше прижимать, но уровень шума уже меньше — под ним уже не 32 ревущих двигателя, а восемь. Ю.Гагарин еще в зоне приема радиосвязи: «Заря», как слышите? Я «Кедр» (Юра)». И дальше опять цифры, считываемые с приборов…

На 153-й секунде слетает головной обтекатель. В иллюминаторе появляется яркий свет. Гагарин увидел Землю! С высоты 300 километров она воспринимается как карта — вот вроде бы ленточка реки, сверкающая под солнцем. Вот маленькие плоские при виде отсюда облака и тени от них на ровной Земле. Зеленые пятна тайги. Он знает, что летит над Сибирью. Юра не удержался и в нарушение инструкций закричал: «Красота-то какая!» Потом уже ровным голосом стал считывать данные с приборов...

Заработала третья ступень — космический корабль стал набирать ту самую первую космическую скорость, и Гагарина со страшной силой вдавило в кресло. Спустя минуту перегрузки стали так велики, что он не может пошевелиться. Телеметрия с борта передает, что его пульс участился до 150 ударов в минуту. Но по мере того как ракета постепенно преодолевает силу притяжения, перегрузки стали уменьшаться.

Наконец, отрабатывает и отделяется третья ступень. Это происходит уже за пределами прямой связи с наземным стартом. Первый этап страшного напряжения, физического и психологического (наверно, психологический-то был пострашнее) спадает вместе с приходом невесомости — «шарик» в связке с приборным отсеком и ТДУ вышел на околоземную орбиту! Всего с момента старта прошло чуть больше 5 минут.

Вот он космос! До него еще никто из людей здесь не был! Хочешь — не хочешь, невольно переходишь на восторженные тона. Будь, что будет впереди, но вот он, Юрка Гагарин совершил то, о чем писали только фантасты! «Красота-то какая!» Других слов он не подобрал. Да и произносить лишнего было не велено…

Вращение и возвращение

Вот это - первый в мире корабль-спутник с человеком на борту.
Вся конструкция выглядела, как показано на этом фото.

Это реальный спутник, но, конечно не в реальном полете. Здесь зачем-то не очень ловко пририсовали мениск Луны за штырями антенн.

Сверху – обитаемый «шарик». На нем усики антенн. Вот те, которые в виде трубок тромбона (мы их так и называли: «тромбоны») – это антенны телеметрии и телевидения. Их длина – около метра. Так что по ним можно представить все размеры: и «шарика» с сидящим в нем Юрой Гагариным, и всего корабля, который пронес Юру вокруг Земли. «Шарик» кабины скрепляется с остальными блоками приборно-агрегатного отсека двумя ленточными бандажами крест-накрест. Это черные полосы на блестящем пока шарике. При отделении «шарика» на участке спуска они разрываются с помощью специальных пироболтов. При этом должны отрываться и кабели, идущие из кабины к приборному отсеку. За «шариком» кабины – много шариков поменьше. Это кислород для дыхания, а также баллоны со сжатым до 300 атмосфер азотом, который используется в качестве рабочего тела для маленьких реактивных двигателей, поворачивающих в космосе корабль в нужное положение и для заполнения баков ТДУ во время его работы. Дальше, за усами других связных станций расположен приборный отсек, в котором находятся вся аппаратура, управляющая кораблем, его ориентацией и система, определяющая время включения ТДУ, который расположен ниже приборного отсека. Вот за тем широким гофрированным поясом. Это и есть отсек тормозной двигательной установки - ТДУ. Виден раструб сопла его ракетного двигателя.

Спутник стало медленно крутить. Гагарин об этом не докладывает на Землю. Он вообще не имел права говорить что-то, что касалось специфики полета и не укладывалось в зашифрованные фразы о его состоянии. Чтобы «американе» не узнали, каково там в космосе. Они уже заявили, что собираются в мае запустить в первый полет своего астронавта. Правда, не в орбитальный полет, а своего рода «нырок» за пределы атмосферы дальностью 600 км. Но мы-то опять впереди! Пусть доходят до всего сами!


…Теперь Гагарин летит со скоростью около 8 километров в секунду (28260 км/час). «Шарик» то поворачивается маленьким окошком к Земле, то слепит необыкновенно, не по-земному нестерпимо ярким солнцем, то показывает горизонт Земли с удивительными по яркости и красоте переходами от голубого к оранжевому, потом к темнофиолетовому и к полной черноте со звездами. Юра плавает над креслом, невесомость по контрасту с пережитыми перегрузками приносит необыкновенное облегчение. Все прекрасно! …


…Конечная скорость выведения оказалась несколько больше расчетной, поэтому на Земле сразу же приступили к вычислениям, что бы оценить последствия этой ошибки. Расчеты показали, что если не произойдет включение ТДУ, то возвращение корабля состоится на пределе его возможностей по сроку пребывания на орбите. А этим сроком были 8-10 дней! К счастью, с этим расчетом в «шарик» положили еды и запас кислорода для дыхания. Гагарину при подготовке говорили о том, что корабль обязательно вернется, даже если не сработает ТДУ. Через три-четыре дня. Постепенно снижаясь с начальной орбиты. Так должно было бы быть, если бы конечная скорость выведения совпала с расчетной величиной. На всякий случай ему дали конверт с обращением от имени Правительства СССР с просьбой помочь гражданину Советского Союза вернуться домой (если он приземлиться в какой-то другой стране). К креслу еще прикрепили кожух с пистолетом и коробкой НАЗ (носимый аварийный запас питания). Если он, например, приземлится в тайге. Для случая приземления в океане у него был набор того, что сейчас предусматривается для пассажиров во всех рейсовых лайнерах, включая порошок от акул.

Перед полетом записали его официальное обращение к народу, партии и правительству, заранее отредактированное и согласованное с Президиумом ЦКа партии. И уже тайно от Гагарина заготовили также отредактированное обращение ЦКа и Правительства к народу в случае его гибели. Всего было приготовлено три таких обращения и отправлено в конвертах на центральное радио и телевидение:

одно – торжественное, по случаю успешного полета,
второе – если он приземлиться в другой стране, с обращением к властям этой страны,
и третье – траурное.

Велено не вскрывать конверты до звонка из ЦКа. За день до полета немногим людям из правительства и ЦК КПСС дали знать о предстоящем 12 апреля полете Гагарина. Известного на всю страну диктора Всесоюзного радио Юрия Левитана вызвали рано утром в студию. Потом он рассказывал, что он так же сильно волновался только один раз, когда читал Правительственное сообщение о Победе 9-го мая.

Как впоследствии через много лет стало известно, сам Юра, не сказавшись никому, написал за день до полета короткое прощальное письмо жене Валентине, с выраженной там надеждой, что она понимает, почему он решился на этот полет, и что в случае его гибели ее и его дочек не забудут. И просил ее позаботиться о его родителях. Юра отдал это письмо генералу Каманину, чтобы тот «в случае чего» передал бы его Вале. Все годы это письмо хранилось в штабе ВВС.


…А пока Юра летит над Дальним Востоком, потом над Тихим океаном, над Гавайскими островами, потом над Латинской Америкой, погруженной в ночь. Ему было задано внимательно рассмотреть территории, над которыми он так свободно пролетает на зависть этим империалистам. Но корабль стал вращаться по всем своим осям, переворачиваться через голову, и в окошечко иллюминатора мало что можно было увидеть. К тому же ему было тревожно из-за всё убыстряющегося кувыркания корабля.
Дело в том, что для того, чтобы «шарик» штатно вернулся на Землю, тормозная установка не только должна запуститься, но она должна сработать при очень точном положении корабля, строго по курсу его полета. Если корабль будет лететь строго «задом наперед», то есть соплом ТДУ вперед, то при включении двигателя ТДУ он затормозится как надо и «шарик» вернется на Землю. Хуже будет, если ТДУ будет смотреть немного вбок от линии полета, тогда корабль поведет не прямо вниз, а в какую-то сторону, собьет его с курса, он будет опускаться по менее крутой траектории то ли к Северу, то ли к Югу от заданного пути и приземлится, например, в Гималаях. Но самое страшное, если ТДУ запустится, когда двигатель будет сзади. Тогда вместо замедления полета начнется ускорение, и корабль улетит далеко от Земли. Навсегда. Незадолго до его полета по этой причине улетели две маленькие собачки. Их «шарик» до сих пор вращается где-то над Землей, в безмолвной черноте космоса. Юра знал об этом.


Проводя заданные эксперименты, в том числе нехотя проглатывая заготовленную пищу, и запоминая, как это все проглатывается (кстати, с непривычки, с трудом: все равно, что ешь, стоя на голове), ловя плавающий карандаш и глядя, как вода, собравшись в блестящие шарики, плавает по кабине, записывая все каракулями из-за плохо слушающихся пальцев в огромных герметизированных перчатках, Юра не может отвлечься от этого тревожащего, непредусмотренного и все ускоряющегося кувыркания корабля. Связь со стартом кончилась, когда он стал пересекать Тихий океан.
В то время еще не было построенных впоследствии океанских кораблей с огромными тарелками наших антенн. Эти корабли посылались перед запусками космонавтов в акватории океанов, чтобы обезпечивать непрерывность связи во время полетов. Юра летит без такой поддержки, на протяжении почти 50 минут – половину времени всего полета – оставаясь наедине с самим собой и, наверно, со своей тревогой. Со спутника он может передавать коротким кодом условные буквы и цифры по коротковолновому передатчику, сигналы от которого можно было принимать по всему миру. Старт знал по этим сигналам, что все нормально – «ВН» (это был условный сигнал от Юры, что он жив и все идет штатно).



Наконец, на 44-й минуте полета, когда он пересекает Южную Америку, включается автоматическая система ориентации его корабля-спутника. Вращение начинает успокаиваться и вскоре спутник занимает требуемое положение – хвостом вперед.

Автоматические системы ориентации, которые ставились на первые корабли-спутники, в качестве ориентира выбирали Солнце. Небесная механика была столетиями хорошо изучена, и баллистики – это они отвечали и отвечают за расчеты трасс и полетных орбит, – выдавали с точностью до малых долей градуса истинное положение нашего светила для каждой секунды полета спутника. Их расчеты не подвели, и корабль-спутник с Юрой разворачивается как надо и занимает требуемое положение. За это время перехода в стабильное положение он успевает перелететь Атлантический океан.

Теперь он ждет, когда заработает тормозная установка – ТДУ. Тормозной импульс выдается вовремя. Вот как Гагарин сам описывал это по своим свежим впечатлениям, в секретном, тогда еще неотредактированном докладе:
«…В точно заданное время прошла третья команда. Я почувствовал, как заработала ТДУ. Через конструкцию ощущался небольшой шум. Я засек время включения ТДУ. Включение прошло резко. Время работы ТДУ составило точно 40 секунд. Как только выключилась ТДУ, произошел резкий толчок, и корабль начал вращаться вокруг своих осей с очень большой скоростью…
Скорость вращения была градусов около 30 в секунду, не меньше. Все кружилось. То вижу Африку (над Африкой произошло это), то горизонт, то небо. Только успеваю закрываться от Солнца, чтобы свет не падал в глаза... Мне было интересно самому, что происходит. Разделения нет. Я знал, что по расчету это должно было произойти через 10-12 секунд после выключения ТДУ. По моим ощущениям, больше прошло времени, но разделения нет…»



По штатной работе, как только отработает ТДУ, должны сработать пироболты, разорвать бандажи, скреплявшие «шарик» с приборным отсеком и освободить его для безопасного входа в атмосферу. Пироболты сработали, бандажи отлетели, но «шарик» не освободился, потому что не разомкнулись кабели, идущие от него в приборный отсек! «Шарик», как на пуповине, висит на этих кабелях! А входить в плотные слои атмосферы в такой связке было гибельно! Помните про отрезанные в спешке кабели? Так вот по этим кабелям проходила дублирующая команда для принудительного разрыва – для манекена эта была обязательная команда. Но как бы она и здесь сейчас пригодилась!
«….Я решил, что тут не все в порядке. Засек по часам время. Прошло минуты две, а разделения нет. Доложил по КВ-каналу, что ТДУ сработала нормально. Прикинул, что все-таки сяду, тут еще все-таки тысяч шесть километров есть до Советского Союза, да Советский Союз тысяч восемь километров, до Дальнего Востока где-нибудь сяду. Шум не стоит поднимать. По телефону, правда, я доложил, что ТДУ сработала нормально, и доложил, что разделение не произошло…»

Что это? Железное самообладание, воля или твердая уверенность в себе? Вот за что его выбрал Королев! Поверьте мне, что в этом отчете он не красовался (как и вообще он никогда не красовался), не старался выглядеть героем – он писал это для своих друзей – тех, кто полетит вслед за ним. Он знал, что им требовалась только голая правда. И он, торопясь, пишет, не думая о гладкости фраз.
«…Как мне показалось, обстановка не аварийная, ключом я доложил "ВН" - все нормально. Лечу, смотрю - северный берег Африки, Средиземное море, все четко видно. Все колесом крутится, - голова, ноги. В 10 часов 25 минут 37 секунд должно быть разделение, а оно произошло только в 10 часов 35 минут».



В заданное время разделение не произошло!
«Все нормально», - передает он "Заре".
И ждет… Десять минут…
Страшных, томительных минут! За эти минуты можно и поседеть!

ТДУ отработала 40 секунд до полной выработки топлива, что расходилось со штатной программой посадки, при которой отключение двигателя должно было бы произойти раньше, от специальной команды по достижении заданной скорости торможения.

Но, к счастью, более продолжительная работа ТДУ не сильно сократила траекторию снижения «шарика», как у тех собачек, что сгорели при спуске при очень крутом входе в атмосферу.
Скорее всего, в данном случае помог этот нештатный перегруз корабля.
И то, что «шарик» в расчетное время не отделился от приборного отсека.

Юре Гагарину крупно везет. То ли от удара об атмосферу, подобно запущенному камню по поверхности воды, то ли из-за того, что при спуске температура вокруг корабля настолько повысилась, что кабели просто сгорели, отсеки отделяются, и угроза катастрофы минует. Иначе «шарик» мог бы войти в плотные слои атмосферы не в расчетном положении и если не сгореть, то нагреться так, что сгорит все внутри…
«…Разделение я резко почувствовал. Такой хлопок, затем толчок, вращение продолжалось. Все индексы на ПКРС погасли. Включилась только одна надпись: "Приготовиться к катапультированию". Затем, чувствуется, начинается торможение…, это заметил, поставил ноги на кресло… Здесь я уже занял позу для катапультирования, сижу жду. Начинается замедление вращения корабля, причем по всем трем осям. Корабль стало колебать примерно на 90 градусов вправо и влево. Полного оборота не совершалось. По другой оси также колебательные движения с замедлением. В это время иллюминатор был закрыт шторкой, но вот по краям этой шторки появляется такой ярко-багровый свет. Такой же багровый свет наблюдал и в маленькое отверстие в правом иллюминаторе…»



Это обгорает защитный керамический слой «шарика», защищая его от возникшей плазмы при входе в плотные слои атмосферы. Его наружная оболочка быстро накаляется, и сквозь шторки, прикрывающие иллюминаторы, Юра видит жутковатый багровый отсвет пламени, бушующего вокруг. Невесомость исчезает, нарастающие перегрузки прижимают его к креслу. Они все увеличиваются и становятся значительнее, чем при взлете. Тревожное вращение вскоре прекращается. Наконец-то!
«…Уже когда перегрузки спали, очевидно, после перехода звукового барьера, слышен свист воздуха, свист ветра. Слышно, как шар уже идет в плотных слоях атмосферы. Свист слышен, как обычно в самолетах, когда они пикируют. Я понял, что сейчас будем катапультироваться…»



При первом полете предусматривалось уже отработанное с «Иван Иванычем» автоматическое катапультирование – так решили заранее - вдруг Гагарин потеряет сознание? Наверно, поэтому он здесь применил множественное число.
«…Настроение хорошее. Ясно, что это я не на Дальнем Востоке сажусь, а где-то здесь вблизи. Разделение, как я заметил, произошло приблизительно на середине Средиземного моря. Значит, все нормально, думаю, сажусь в кресло, пристегиваюсь. Жду катапультирования…»



Вроде бы все хорошо, страшные опасности позади. Вот она родная Земля!
«…В это время на высоте примерно около 7000 метров происходит отстрел крышки люка № 1: хлопок - и ушла крышка люка. Я сижу и думаю, не я ли катапультировался - быстро, хорошо, мягко, ничем не стукнулся. Нет. Не я. А потом сам вылетел в кресле. Смотрю, выстрелила эта пушка, ввелся в действие стабилизирующий парашют. На кресле сел, как на стуле. Сидеть на нем удобно, очень хорошо, и вращает в правую сторону. Начало вращать на этом стабилизирующем парашюте…»
(Да когда же закончатся эти вращения!)


«…Я сразу увидел реку - река большая - Волга. Думаю, что здесь больше других рек таких нет, - значит, Волга. Потом смотрю, что-то вроде города, на одном берегу большой город и на другом - значительный. Думаю, что-то вроде знакомое. Катапультирование произошло над берегом, на высоте, по-моему, приблизительно около километра. Ну, думаю, очевидно, ветерок сейчас меня потащит туда, буду приводняться. Отцепляется стабилизирующий, вводится в действие основной парашют - и тут мягко так я ничего даже не заметил, меня стащило с кресла. Кресло ушло от меня, вниз пошло. Я стал спускаться на основном парашюте… Думаю, наверное, Саратов здесь, в Саратове приземлюсь…»



Вот ведь как случается - здесь в Саратове он учился летать, здесь стал летчиком! И вот возвращается снова сюда из черноты космоса!
«…Затем раскрылся запасной парашют, раскрылся и повис вниз, он не открылся, произошло просто открытие ранца…»



Новая опасность, и опасность страшная! Сколько погибло от этого парашютистов! Запасной парашют, не раскрываясь, начинает закручивать стропы основного парашюта, тот схлопывается, и человек камнем летит вниз! Опять эта дурацкая мелочь – плохая застежка на парашютном ранце!
«…Тут слой облачков был, в облачке поддуло немножко, раскрылся второй парашют, наполнился, и на двух парашютах дальше я спускался…»



Два раскрытых парашюта - это не смертельно, но тоже очень опасно. Но это была не последняя смертельная опасность! Юра опускается в скафандре с закрытым шлемом. Воздуховод, по которому ему поступал воздух в «шарике» оторвался, и сразу же должен был открыться клапан, через который должен поступать земной воздух. Но клапан не хотел открываться! Юра может задохнуться. И это после всех тех испытаний, после космоса погибнуть в нескольких метрах от земли! Он дышит тем, что еще оставалось в скафандре.
«…Трудно было с открытием клапана дыхания в воздухе, получилась такая вещь, что этот клапан, когда одевали, попал под демаскирующую оболочку - и он под подвесной системой, под этой демаскирующей оболочкой, так все притянуло, минут шесть я все старался его достать. Но потом удалось расстегнуть демаскирующую оболочку, с помощью зеркала вытащил этот самый тросик и открыл его нормально…»



Шесть минут! Шесть минут потребовалось, чтобы вытянуть этот тросик из-под прижатой ремнями парашюта одежды (которую Юра здесь называет демаскирующей оболочкой). Какой-то жалкий тросик, который мог привести к трагедии! К трагедии после такого свершения! Юра уже задыхается. И может плюхнуться мертвым в Волгу, не успев подышать родным земным воздухом.
«…Но перед землей меня, наверное, метров за тридцать, плавно повернуло лицом по сносу. Ну, думаю, сейчас ветерок метров пять-семь. Причем приземление очень мягкое было… Уже на земле шлем открыл, с закрытой шторкой приземлялся».



Приземление из-за несвоевременного прекращения работы ТДУ и задержки разделения отсеков произошло не в заданном районе, а около Саратова. Приземлился Гагарин на голую пашню, вблизи от берега Волги. ОН ВЕРНУЛСЯ ДОМОЙ. Вернулся!

…Где-то вдалеке, метров за сто заметил женщину с маленькой девочкой. Та, увидев спустившегося с неба на парашюте человека в необычном оранжевом одеянии, с огромной головой (гермошлем был большой, как у водолаза), испугалась и побежала от него.

Он кричал им: «Свой я, свой!... Не бойтесь!»


..........................................................................................

Евгений Николаевич Шильников