Какие то они особенные, женщины русские

Каждый раз, когда речь заходит о том, чем же «наши» женщины отличаются от всех остальных женщин в мире, на свет выползает дремучий стереотип «пошла с мусорным ведром, зато в люрексе». Да, наши любят порой надеть все лучшее сразу и ковылять на шпильках и в узкой юбке по ледяным колдобинам в минус 30. Да, наши женщины убеждены, что «ухаживать за собой» — их святая обязанность, а этот самый уход подразумевает полный макияж, укладку и маникюр — и это базовый минимум. Да, русская женщина хочет, чтобы было «дорого-богато». Потому что в нашей женщине есть шик. Русский шик.

Тот самый русский шик, который с цыганами, медведями и проигранными в карты имениями. Тот самый, который не развесистая клюква, а самая настоящая классика — в каждой русской женщине живет и Настасья Филипповна, и Лариса Огудалова, и Маргарита. Русский шик — это избыточность: гулять — так на все деньги, влюбиться — так насмерть, нарядиться — так дорого-богато. С размахом. От души.

И кто сказал, что это — плохо? Мы все такие. Были, есть и будем. И хорошо, что она все еще есть — та самая русская женщина, что в соболиной шубе штурмует утренний автобус. Потому что она — это все мы, на самом-то деле.

Весь так называемый «цивилизованный мир» давно ходит к психоаналитикам, и только мы все еще «пробуем»: надо оно, не надо? Принято считать, что это страх. Страх перед карательной психиатрией, перед желтым домом, который, как хтоническое чудовище, поглотит каждого и никого не выпустит назад. Но, помилуйте, современные тридцатилетние взрослели не во времена карательной психиатрии. Они взрослели в девяностые, когда в психушке «косили» все, кого природа обделила плоскостопием или сколиозом. Нет в нас страха перед добрым доктором психиатром, и уже тем более — перед беззубым психологом. Они нам просто не нужны. У нас есть кухня, водка и русская женщина.

И никто не убедит меня в том, что наш кухонный психоанализ не работает. Он работает прекрасно, потому что каждая русская женщина — матерый психоаналитик. Это не врожденное качество, конечно. Но где, где вы видели маленькую девочку, которая ни разу не выходила на прогулку в детском саду с полными карманами котлет? Нигде вы не видели такую девочку.

И сегодня, когда эта взрослая девочка до пяти утра сидит на кухне и слушает нытье своего непутевого мужа или своей глупой подруги, или своего сына-подростка — ей движет все то же чувство, которое тридцать лет назад заставляло ее таскать котлеты для тощей бездомной твари, которая окотилась в саду под верандой: сострадание. Ей было жалко ту кошку, а теперь ей жалко всех нас. И она будет слушать, кивать, гладить по голове, поддакивать или давать советы. И ты выйдешь с этой кухни просветленным. И совесть тебя мучить не будет: денег ты ей, конечно, не заплатил за этот сеанс, но ведь она же оскорбится, если это сделать.

Ей в этот момент и самой хорошо, потому что тебя, дурака, было жалко так, что спать, право, невозможно спокойно. А когда ей самой станет плохо — она пойдет к подруге. К такой же русской женщине с полными карманами детсадовских котлет.

Наши предки называли это мудростью, но сегодня слово опошлили, и от него теперь отчетливо попахивает мракобесием: всей это валяевщиной и торсуновщиной, юбками в пол, вращениями маткой для привлечения олигархов, завуалированной мизогинией в духе «10 правил мудрой жены». Поэтому пусть русская женщина будет не мудрой, а умной. Умной, даже если она набитая дура. Она может плохо учиться в школе, а в институте вообще не учиться, а только числиться.

Она может не знать, что Маркс и Энгельс — не муж и жена, а Слава КПСС — вообще не человек. Она может быть эталонной дурой, но житейского ума, той самой жизненной смекалки в ней все равно бездна. Потому что у нее были мама, бабушка и прабабушка. Русские мама, бабушка и прабабушка, которые прекрасно знали, что ученье — это, конечно, свет, только вот никто не гарантирует, что завтра мир не перевернется с ног на голову. И потому, милмоя, научись-ка на всякий случай вообще всему.

И русская женщина — неважно, умная она или дура, — все равно, конечно, в определенный момент взбунтуется. Скажет, что всю жизнь ее учили не тому. Что время нынче другое. Что лучше бы ее в детстве пороли, заставляя учить английский, чем впаривали ей уродливую патриархальную мораль: бу-бу-бу, никто замуж такую не возьмет; бу-бу-бу, а как ты детей воспитывать будешь. И только когда она повзрослеет, то поймет, что на самом деле ее учили не пельмени лепить («На черта это нужно было, все можно купить!»), а в любой непонятной ситуации рассчитывать только на себя. На свои силы, возможности и способности. И потому русская женщина — непотопляема. Она способна приспособиться к чему угодно и прижиться где угодно, а пропасть почти нигде не способна. Потому что житейски умна.

При этом она способна не только выплыть сама, но и вытащить на себе всех своих. Русская женщина своих не бросает, никого: ни выживших из ума стариков, ни беспутных детей (а потом и внуков), ни мужей, которых только оторви и выбрось, ни даже драных помоечных котов, которых ей кто-то подбросил. Она до последнего будет тянуть всех на себе, и кто сказал, что это плохое качество? Жертвенности в этом нет никакой, если ей самой не придет охота играть в страдалицу и бедняжку. В этом есть лишь хрестоматийное «Мы в ответе за тех, кого приручили». А в том, что именно она тут всех приручает, у нашей женщины сомнений нет никаких. Потому что: «Если не я, то кто?»

Кони, избы, пожары и прочие затертые символы — это все ничто, конечно, потому что дело-то не в них. Дело в том, что русская женщина гораздо сильнее мужчины. Потому что мужчине она прощает слабость, а себе — никогда.

Та самая, которую зовут загадочной русской душой. Та самая, которая делает нас настоящими. Отчего, думаете, не приживается у нас вся эта новомодная позитивная психология, все эти советы в духе «думай о хорошем, чаще улыбайся, полюби себя»? Для нас любить — значит жалеть. Сострадать. Со-страдать. Мы и себя можем любить только через страдание, через эту самую тоску. Этот стон у нас песней зовется, о, да. И не рождает в нас эта точка ничего страшного, а рождает только хорошее: художник у нас должен быть голодным, а поэт — несчастным. А женщина должна тосковать. Потому что иначе нет в ней душевной глубины. А если ее нет, то смысл вообще какой? О чем с этой женщиной жить?

Потому что она готова ко всему. Русская женщина — фаталистка. Она верит во все сразу: в бога, в карму, в гороскопы и в судьбу, но в то же время не верит ни во что, кроме как в мантру «Делай что должно, и будь что будет». Именно поэтому ни один удар судьбы сломить ее не способен. То есть не ее, конечно. Нас.