Остров Мяу Мяу

Ученые-этнографы давно уже скрупулезно разделили человечество на расы, народы, народности, племена. И все же они забыли внести в свою подробнейшую классификацию весьма многочисленное племя, к тому же рассеянное по всему свету. Это люди, одержимые «одной, но пламенной страстью» — коллекционированием. К этому племени принадлежал и известный английский писатель Сомерсет Моэм. Причем даже среди собратьев-коллекционеров он слыл чудаком. Еще бы, ведь Моэм собирал не шляпные булавки и даже не паровозные трубы — в конце концов истых коллекционеров этим не удивишь, — а острова. Нет, не вообще острова — их, слава богу, на земном шаре хватает, — но только те, которые в чем-то неповторимы. Самое же интересное, что коллекция практически не занимала места в доме писателя, а новые приобретения не требовали, как можно было бы предположить (все-таки острова стоят недешево!), больших затрат. Моэм придерживался правила: чтобы занести тот или иной уникальный остров в свою коллекцию, ему было достаточно лично посетить его. Правда, у этой системы был и серьезный недостаток: не с кем было меняться редкими экземплярами. Впрочем, если бы даже и нашелся еще один оригинал, собирающий острова, Моэм ни за что не уступил бы ему жемчужину коллекции — остров Мяу-Мяу.

На географических картах он носил другое название — атолл Тетиароа. Но в Папеэте, административном центре Таити, его именовали не иначе как остров Мяу-Мяу. Между прочим, и свой собственный архипелаг его жители тоже называют не Таити и не острова Общества, а Отахейти. В конце концов, кому лучше знать правильное название какого-либо места, как не тем, кто там живет? Но расскажем все по порядку.

В канадской провинции Онтарио, в небольшом городишке Сент-Томас, жил зубной врач Уолтер Джонстоун Уильяме. Год за годом он исправно удалял зубы и ставил пломбы жителям Сент-Томаса и не помышлял ни о чем ином. Но когда ему стукнуло двадцать восемь, Уильяме задумался о своем будущем: неужели так и придется провести всю жизнь у зубоврачебного кресла, не повидав ничего интересною, кроме флюсов да кариесных зубов? И тут на глаза врачу попалась рекламная брошюрка, до небес превозносившая романтику райской жизни в Южных морях. Подсчитав свои сбережения, дантист отправился в далекий путь.

Надо сказать, что он был практичным человеком, а не каким-то мечтателем, витающим бог знает где. Кстати, последнее вообще несовместимо с суровой прозой профессии зубного врача. Доктор Уильяме заранее продумал, чем он займется, когда прибудет на Таити. Его планы были весьма скромными: приобрести небольшой коралловый остров, построить там дом, выращивать кокосовые пальмы и продавать копру. Ну а в свободное от хозяйственных забот время удить рыбу. Дела будет как раз столько, чтобы не заскучать, но и не отупеть от работы. Соответствующее место отводилось и книгам, и будущей жене, и детям. Словом, Уильяме собирался прожить скромную, мирную, а главное, счастливую жизнь, декорациями для которой должны были стать лазурное море и голубое небо, бодрящая свежесть рассветов и неповторимая прелесть закатов.

Увы, действительность оказалась совсем не похожей на мечты. Прежде всего доктора разочаровал сам Папеэте, вовсе не похожий на райское место: душная, липкая жара, как в бане, обильно сдобренная всюду проникающими москитами. Самое же ужасное — с его деньгами нечего было и думать о покупке пусть даже крошечного острова: ко времени его приезда, в 1902 году, цены на атоллы здорово подскочили. Уильямсу не оставалось ничего другого, как опять заняться проклятыми зубами. Разница по сравнению с Сент-Томасом состояла лишь в том, что он был единственным дантистом на Таити, и ему приходилось лечить и живших там французов, и местных туземцев, и даже самого короля Помаре V и его двор. Французы расплачивались франками, полинезийцы — цыплятами, бананами, манго, рыбой, папайей и даже — к сожалению, слишком редко — жареными поросятами. Помаре V и его принцы и принцессы не платили ничего, считая, видимо, что честь поставить пломбу или коронку в королевском рту сама по себе служит достаточной наградой.

Несмотря на это, доктор Уильяме, или, как его запросто называли в городе, «док Вилли», подружился с «его полинезийским величеством». Помаре V был неистощим на всяческие выдумки и шутки, что было редкостью в сонном, разомлевшем под тропическим солнцем Папеэте. Однажды сей король прибыл к доктору Уильямсу с необычным вопросом:

— Почему ты никогда не присылаешь ни мне, ни моим родственникам счета за лечение? Ведь ты всем им поставил золотые пломбы, — при этом Помаре V чуть улыбнулся, обнажив два ряда сверкающих золотых коронок, которые были исключительной привилегией его величества, вызывавшей жгучую зависть принцев и принцесс,*'— а это стоит немалых денег, не так ли?

— Ваше величество, — позволил себе улыбнуться в ответ «док Вилли», — во-первых, я считаю большой честью сверлить королевские зубы. Во-вторых, как-то не принято посылать счета монархам. А. в-третьих, я тешу себя надеждой, что со временем смогу добавить на своей вывеске слова «Придворный дантист Его величества короля Помаре V».

— Все это так, но я полагаю, что это слишком ничтожное вознаграждение за твои труды. К тому же любой честный король должен честно платить свои долги. Увы, — вздохнул Помаре V, — в казне таитянских королей никогда не водилась звонкая наличность. Насколько мне помнится, ты когда-то собирался приобрести остров. Так вот, я дарю тебе целый архипелаг Тетиароа...Тетиароа лишь с большой натяжкой можно было назвать архипелагом. Он состоял из кораллового атолла площадью 160 акров да дюжины крохотных островков. Когда-то в лагуне Тетиароа добывали жемчуг, но все раковины на дне давно подобрали, и несколько туземцев, обитавших на нем, кое-как перебивались рыбной ловлей да сбором кокосовых орехов. И все же доктор Уильяме несказанно обрадовался щедрому королевскому подарку. Его мечты наконец-то сбылись!

К сожалению, доктор куда лучше разбирался в зубах, чем в характерах людей. Он упустил из виду маленькую деталь: то, что Помаре V был большой шутник.

...Семидесятитонную шхуну «Флёр» никак нельзя было назвать красавицей. В свое время она была окрашена белой краской, которая давно облезла, уступив место грязным пятнам разнообразной формы и размеров. Но Уильямс ни за что бы не променял эту пропахшую керосином посудину даже на шикарную океанскую яхту: ведь «Флёр» мчала его со скоростью четырех узлов к собственным владениям! Канадец не отрывал глаз от приближающегося острова. Вон та белая пена прибоя означает риф, окружающий лагуну. Сейчас шхуна войдет в проход, и он наконец-то ступит на свою землю!

Но «Флёр» понадобилось целых два часа, чтобы одолеть оставшиеся несколько миль, осторожно проскользнуть по извилистому каналу в рифах и бросить якорь у берега. И тут взору Уильямса открылась та самая идиллическая картина, которую так красочно рисовала рекламная брошюра. В безоблачном небе уже ярко сияло солнце, но в воздухе еще чувствовалась утренняя прохлада. Поверхность лагуны напоминала голубое зеркало, а глубоко внизу между кораллами сновали разноцветные рыбки.

Не дожидаясь, пока матросы-канаки закрепят трап, доктор Уильямс спрыгнул на берег и пошел по едва заметной в густой траве тропинке, петлявшей между спускавшимися к самой воде кокосовыми пальмами. Вскоре тропинка вывела его к круглой туземной хижине с островерхой крышей. Она стояла под раскидистым деревом с большими красными цветами, окруженная, как изгородью, кротоновыми кустами с золотистыми листьями. У входа в хижину его ждал невысокий полный туземец в одной лишь парео — ярко-желтой набедренной повязке. Он уже издали начал приветливо улыбаться доктору, но в последний момент вдруг резко нагнулся, схватил с земли толстый сук и что есть силы запустил его в траву рядом с тропинкой.

От изумления Уильяме застыл на месте.

— Простите, господин, крысы совсем одолели, — радостно сообщил туземец, обнажая в улыбке ослепительно белые зубы. — Эти бестии здесь прямо-таки кишмя кишат. Шагу ступить нельзя. Раньше хоть те орехи, что падают, прогрызали, а теперь по пальмам лазить научились. Чуть запоздаешь, раньше тебя все орехи снимут. Из-за них в этом году копры и на полшхуны не наберется...

Он радушным жестом повел вокруг себя рукой, как бы приглашая нового владельца Тетиароа полюбоваться исцарапанной корой пальм, из крон которых торчали лишь жалкие перегрызенные черенки кокосовых орехов. На следующее утро Уильяме и сам убедился, насколько прожорливы хвостатые твари. Когда он спустился к берегу лагуны, где накануне со шхуны выгрузили кадки с саженцами пальм, то с отчаянием обнаружил, что крысы успели полакомиться ими. Они прогрызли кору на стволах и выели нежную сердцевину. В течение следующих нескольких дней крысы словно бы издевались над хозяином острова. Они сновали чуть ли не под ногами, нагло карабкались на его собственные — подумать только! — пальмы, устраивали на песчаном берегу целые сражения из-за выброшенной волнами дохлой рыбы. Его присутствие крысы просто игнорировали. Если же он подходил с палкой слишком близко, то они моментально скрывались в ближайшей норе, которыми, словно сыр, был продырявлен весь остров.

— Мне не оставалось ничего другого, как объявить крысам войну не на жизнь, а на смерть... — рассказывал доктор Уильяме Сомерсету Моэму, когда тот в 1917 году приехал на Таити собирать материалы для книги о Гогене и, естественно, в первые же дни познакомился с владельцем необычного острова: дантист к этому времени стал британским консулом в Папеэте. — Я пообещал туземцам прислать яд и к тому же установил премию за каждый десяток уничтоженных мародеров. Расчет мы договорились производить по предъявленным мне хвостам.

— Но откуда крысы вообще взялись на Тетиароа? — удивился Моэм. — Насколько мне известно, на других атоллах их нет.

— Вы задали мне трудный вопрос. Я и сам пытался докопаться до корней этой печальной истории, но окончательного объяснения так и не нашел. Возможно, часть крыс перебралась на остров с заходивших сюда шхун. И еще — крысы на Тетиароа унаследовали худшие черты обоих предков: живучесть коренных полинезийских и дьявольскую хитрость корабельных.

Но Дело даже не в этом. Когда через два месяца я вернулся на остров, то сразу понял, что потерпел поражение. Крысы по-прежнему кишели повсюду. Туземцы объяснили мне, что после нескольких смертельных случаев они извлекли урок и обходили стороной аппетитные лепешки со стрихнином, разбросанные по всему острову. От камней, которыми пробовали обстреливать их островитяне, крысы ловко увертывались. Когда же те шли в атаку на хвостатых бестий с палками, то встречали отпор. Крысы вскоре перестали спасаться бегством и вместо этого моментально собирались в ударные отряды и с яростным писком бросались на преследователей. Вот тогда-то я по достоинству оценил чувство юмора его величества Помаре V, сделавшего мне неповторимый подарок. Да, сейчас вы вот смеетесь, а мне тогда было не до смеха. Я часами сидел у себя на веранде, тщетно стараясь найти выход. И знаете, кто мне его подсказал? Мой Ша. Был у меня такой наглый сиамский котище, который имел обыкновение прыгать на колени и демонстрировать остроту своих когтей, если я забывал принести его любимое лакомство — консервы из тунца. Так вот, когда я в очередной раз смазывал йодом оставленные им царапины, меня осенило: ведь кошки — смертельные враги крыс и мышей. Значит, нужно только собрать их в достаточном количестве и отвезти на Тетиароа.

На следующее утро мой бой-китаец повесил в порту объявление, что «док Вилли» скупает котов и кошек по два франка за штуку. Через час ко мне повалили туземцы с мяукающим, царапающимся и шипящим от злости товаром. Во дворе плотник сколачивал большие клетки, в которых к полудню набралось сотни две свирепых мини-тигров. Этого было вполне достаточно. Несколько дней я решил подержать их на голодной диете, чтобы прибавить рвения, когда они прибудут на остров. Мне было любопытно посмотреть, что получится из моей затеи, и я отправился туда вместе с мяукающими ландскнехтами...

Позднее шкипер Эмиль Леви, доставлявший необычный груз на Тетиароа, довольно красочно описал Моэму уникальную десантную операцию. Во время 25-мильного перехода кошки непрерывно выли подобно судовой сирене. Когда же клетки выгрузили на берег, пленники словно обезумели. Видимо, после трехдневного печального опыта они ожидали самого худшего. Два матроса-канака, открывавшие клетки, едва успевали увертываться от рассвирепевших кошек, когда они выскакивали на песок: те сначала не разобрались, кто друг, а кто враг, и стали бросаться на людей. Спасли положение крысы, привлеченные на берег необычным шумом. Выросшие в полной изоляции, они никогда прежде не видели смешных мяукающих зверьков и с любопытством смотрели, как те метались по песчаному пляжу. Зато таитянские коты прекрасно знали своих заклятых врагов. Стоило кому-то из них заметить крыс, как кошачья лавина устремилась на ничего не понявших аборигенов.

— Посмотрели бы на дока Вилли, — рассказывал шкипер. — Он прямо-таки плясал на палубе, размахивал руками и вопил что было мочи: «Ату их! Ату! Боже, как это прекрасно!»

К вечеру командующий десантной операцией зубной врач Уильяме убедился, что сражение выиграно. Обойдя остров, он не заметил ни одной крысы. На поле брани остались лишь тела поверженных врагов, а уцелевшие попрятались кто куда. Канадец не сомневался, что в ближайшие дни будет покончено и с ними. Можно было возвращаться на Таити и закупать новую партию саженцев кокосовых пальм.

— Увы, мое торжество оказалось преждевременным, — вздохнул Уильяме. — Наступил сезон дождей, и прошло три месяца, пока я собрался поехать на Тетиароа. Однако события опередили меня. Как-то раз, когда я вечером пришел домой, у веранды меня встретили мои островитяне в полном составе. Оказывается, я не учел одной вещи: быстроты, с какой размножаются кошки. Их количество по крайней мере утроилось. Расправившись с крысами, они принялись за другую живность, обитавшую на Тетиароа, но и ее хватило ненадолго. Среди кошачьего населения начался голод. Часть погибла, а оставшиеся, очутившись в безвыходном положении, начали форменную осаду островитян. Опасаясь за свою жизнь, те поспешили убраться на Таити с первой же зашедшей на Тетиароа шхуной.

Что мне оставалось делать? Отравить своих недавних союзников? На это у меня не хватило духа. Бог с ними, пусть владеют моим островом, а кокосовые пальмы могут и подождать. В конце концов, лишенные пропитания, кошки так или иначе погибнут естественной смертью. Пока же я предупредил в порту, что заходить на Тетиароа опасно. Весть эта быстро распространилась по всему Папеэте, а остров получил новое название — Мяу-Мяу.

— Но прошло уже почти пятнадцать лет, неужели этот эпизод помнят до сих пор? — удивился Моэм. — Ведь от кошек там, наверное, давно не осталось и следа...

— Вот здесь вы ошибаетесь, дорогой мистер Моэм, — загадочно улыбнулся британский консул. — Когда я через год с лишним посетил из любопытства мои владения, кошек там было предостаточно. Они совершенно одичали, но на людей нападать не пытались. Пробыв на острове несколько дней, я обнаружил удивительные вещи. Мои кошки стали отличными рыболовами, причем рыбный стол они дополняли и вегетарианскими блюдами — различными травами и листьями каких-то кустарников. Стоило утром прийти к лагуне, и вы могли увидеть все взрослое кошачье население расположившимся на рифах и отмелях и терпеливо поджидающим стаи рыб. Молниеносный удар лапой или даже прыжок в воду — и завтрак обеспечен. Самое же главное, как я со временем убедился,

численность кошек оставалась на одном и том же уровне, словно они сознательно ввели строгий контроль над рождаемостью. Я не знаю, созывали ли они специальную конференцию по этому вопросу или же сыграли свою роль инстинкт и изменившаяся диета, только перенаселение Тетиароа больше не угрожало. Вскоре туда вернулись туземцы и, не встретив враждебности со стороны кошачьего населения, занялись выращиванием кокосовых пальм.

Чтобы закончить рассказ о судьбе жемчужины коллекции писателя Сомерсета Моэма — кстати, он и сам посетил остров Мяу-Мяу, — остается добавить лишь, что в конце 60-х годов Тетиароа приобрел у наследников доктора Уиль-ямса известный актер Марлон Брандо, задумавший превратить этот райский уголок в приют для философов, писателей, артистов, художников, жаждущих тишины и покоя. Увы, желающих обосноваться там не нашлось. Виноваты оказались кошачьи серенады, без которых на Мяу-Мяу не обходится ни одна ночь.