Яновский концлагерь и его «Танго смерти». часть 1 (9 фото)

Стоя сомкнутыми кругом, под вопли и крики истязаемых жертв играли они по несколько часов одну и ту же мелодию – «Танго смерти».

Кто ее написал? Кто-то из заключенных композиторов. Родившись в лагере, она там и осталась вместе с расстрелянными оркестрантами, руководителем оркестра профессором Штриксом и известным львовским дирижером Мунтом. Произошла эта трагедия накануне освобождения Львова частями Красной Армии, когда немцы стали ликвидировать Яновский лагерь. В этот день 40 человек из оркестра выстроили, и круг их окружила плотным кольцом вооруженная охрана лагеря. Раздалась команда «Музик!» — и дирижер оркестра Мунт, как обычно, взмахнул рукой. И тут же прогремел выстрел – Это первым пал от пули дирижер львовской оперы Мунт. Но звуки «танго» продолжали звучать над бараками. По приказу коменданта каждый оркестрант выходил в центр круга, клал свой инструмент на землю, раздевался догола, после этого раздавался выстрел, человек падал мертвым. За время действия концлагеря, было казнено около 200 тысяч евреев, поляков, украинцев.

Из доклада обергруппенфюрера СС Поля рейхсфюреру СС о местонахождении концентрационных лагерей:

«… Рейхсфюрер, сегодня я докладываю о положении в области лагерей и о мерах, которые я принял для того, чтобы выполнить ваш приказ от 3 марта 1942 г.

1) В начале войны существовали следующие концентрационные лагеря: а) Дахау: 1939 г. — 4000 заключенных, сегодня — 8000, б) Саксенхаузен: 1939 г. — 6500 заключенных, сегодня — 10000; в) Бухенвальд:1939 г. — 5300 заключенных, сегодня — 9000; г) Маутхаузен: 1939 г. — 1500 заключенных, сегодня — 5500; д) Флоссенбюрг: 1939 г. — 1600 заключенных, сегодня — 4700; е) Равенсбрюк: 1939 г. — 2500 заключенных, сегодня — 7500…
2) В период с 1940 по 1942 год было создано еще девять лагерей, а именно: а) Освенцим, б) Нейенгам-ме, в) Гузен, г) Натцвейлер, д) Гросс-Розен, е) Люблин, ж) Нидерхаген, з) Штутхоф, и) Арбейтсдорф».

На территории Львовской области был сооружен Яновский лагерь. В Львове немцами была создана зондеркоманда № 1005, состоявшая из 126 человек — Шефом этой команды был гаупштурмбаннфюрер Шерляк, его заместителем — гаупштурмбаннфюрер Раух. В обязанности зондеркоманды входило выкапывание из земли трупов убитых немцами мирных жителей и военнопленных и сжигание их.

В Яновском лагере на фабрике смерти были организованы специальные 10-дневные курсы по сжиганию трупов, на которых занималось 12 человек. На курсы были присланы из лагерей Люблина- Варшавы и других лагерей. Преподавателем курсов был комендант сжигания полковник Шаллок, который на месте, где выкапывали и сжигали трупы, рассказывал, как практически это производить, разъяснял устройство машины по размолу костей, Шаллок объяснял, как разровнять яму, просеять пепел и посадить деревья на этом месте, как рассыпать и прятать пепел. Такие курсы были на протяжении длительного времени.

Кроме расстрелов, в Яновском лагере применялись разные пытки, а именно: в зимнее время наливали в бочки воду, привязывали человеку руки к ногам и бросали в бочку. Таким образом он замерзал.

Вокруг Яновского лагеря было проволочное заграждение в два ряда, расстояние между рядами — 1 метр 20 сантиметров, куда забрасывали человека на несколько суток, откуда он сам не мог выйти и там умирал от голода и холода. Но прежде чем забрасывать, его избивали до полусмерти, вешали за шею, ноги и руки, а потом пускали собак, которые разрывали человека.

Ставили человека вместо мишени и производили учебную стрельбу. Давали заключенному в руки стакан и производили учебную стрельбу, если попадали в стакан, то его оставляли живым, а если в руку, то тут же расстреливали и при этом заявляли, что «вы к труду не способны, подлежите расстрелу».

Кроме того, в лагере перед посылкой на работу производили так называемую проверку физически здоровых мужчин путем бега на расстояние 50 метров, и если человек хорошо пробежит, т.е. быстро и не споткнется, то остается живым, а остальных расстреливали. Там же, в этом лагере, была площадка, заросшая травой, на которой производили бег; если человек запутается в траве и упадет, то его немедленно расстреливали. Трава была выше колен.

В лагерях были дома терпимости для эсэсовцев и также для заключенных, занимавших определенные должности. Таких заключенных называли «кала». Когда эсэсовцам нужна была прислуга, они приходили в сопровождении «оберауфзеерин», т.е. начальницы женского блока лагеря, и в то время, когда производилась дезинфекция, указывали на молоденькую девушку, которую начальница вызывала из рядов. Они осматривали ее, и если она была красивой и нравилась им, хвалили ее физические достоинства и с согласия «оберауфзеерин», которая говорила, что отобранная должна выражать полное послушание и делать все, что от нее потребуют, брали ее в качестве служанки. Приходили во время дезинфекции потому, что женщины были в это время раздеты.

Фото оркестрантов было одним из обвинительных документов на Нюрнбергском процессе. Во время повешения заключенных оркестру приказывали исполнять танго, во время пыток — фокстрот, а иногда вечером оркестрантов заставляли играть под окнами начальника лагеря по несколько часов подряд.

Восемь тактов забытой музыки

Накануне освобождения Львова частями Советской Армии, немцы выстроили круг из 40 человек из оркестра. Охрана лагеря окружила музыкантов плотным кольцом и приказала играть. Сначала был казнен дирижер оркестра Мунд, дальше по приказу коменданта каждый оркестрант выходил в центр круга, клал свой инструмент на землю, раздевался догола после чего его убивали выстрелом в голову.

За фотографию, которая перед вами, читатель, в свое время уплачена была самая высокая цена — человеческая жизнь. Когда во время обыска ее найдут, фотографа, тайно снявшего из окна второго либо третьего этажа эту сцену, повесят. Под виселицей заставят играть музыкантов, навеки сохраненных объективом его «лейки», а в него самого, уже мертвого, будут метать и метать ножи.

Любители музыки... Вот они на давней фотобумаге. За оркестрантами. Шестеро группкой за оживленной, мирной вроде беседой. Две фуражки с высокими тульями — офицеры. На одном светлый, с иголочки, френч, руку с зажатыми в ладонь безукоризненными перчатками он заложил за спину. Еще четверо в черных мундирах СС и черных пилотках.

А месть палачей была такой безумной потому, что смельчак отважился зафиксировать на пленке кое-что пострашнее, чем просто оркестр за игрой, — то, что они предпочли бы навсегда спрятать от мира. Да, тот оркестр и впрямь дьявольская выдумка: и дирижер, и скрипачи, и барабанщик, любой без исключения — узники и только узники. А играть их оркестр принуждали во время смертных казней и экзекуций…

Дорога в ад

Давным-давно развеялся пепел в небе Львова. Давно нет трамвайных рельсов возле оперного театра. Стою на бывшей остановке в центре — там, где, отправляясь в сторону улицы Яновской, «тройка» останавливалась за оперным театром. И мой взор невольно упирается в шершавую стену оперного здания с глубокими канавками в толщи декоративного цемента.

Только что я видел точь-в-точь такую же фактуру. Те же глубокие, словно борозды, канавки и трамвай, но на снимке во львовском архиве. Лишь прицепом к трамвайному вагончику две грузовые платформы. А на них — узники. И охранник в лобастой немецкой каске, с автоматом. Присел на ступеньке.

Дорога в ад...
Девять трамвайных остановок туда, откуда почти никто не возвращался. Поскольку в конце маршрута, под песчаной горой, за Яновским кладбищем, с ноября сорок первого — «Цвангсарбайтлагер». Яновский лагерь так называемых принудительных работ.

Внутри оперного театра, по ту сторону окна, которое выходит на эту не существующую больше трамвайную остановку, разговариваю с пожилым лысоватым мужчиной в сильных очках. Тогда, в восьмидесятом году, ему было уже за семьдесят, лишь глаза за стеклышками молодым блеском не гармонируют с довольно степенным возрастом. Старый львовский музыкант Роман Романович Кокотайло бог знает сколько лет проработал в оперном хормейстером. Сюда с репетиции едва доносится приглушенная игра оркестра, низко, басово вздыхает хор.

— Из этого окна, — вспоминал Кокотайло, — я не раз видел, как везли в Яновский концлагерь тех несчастных... Побитых, изможденных, худых — ужас. А если, прошу, увидишь на улице, отворачивайся. Не поднимай, избави Бог, глаз. «Льос, льос! Проходи!» И то хорошо, прошу, коль отгонят. Ибо и застрелить могут... И что это за люди, скажите вы мне, прошу? Гомо гомини люпус эст — знаете? Человек человеку — волк. А о них я так сам себе думаю: люпус люпуси гомо эст! Волк волку — человек! Кошмар, а не люди!..

Оккупировав Львов, который гитлеровцы переиначат по-своему, в Лемберг, территорию площадью 2990 квадратных метров по улице Яновской (между еврейским кладбищем, с одной стороны, и железной дорогой, с другой) огородят каменной стеной, посыпанной сверху битым стеклом. Лагерь поделят на три части. В первой — служебные постройки, канцелярия. Во второй — для мужского пола четыре барака, склад. Третья часть — женская: здесь также четыре барака и — баня для комендатуры. Почему баню устроили именно в этой, женской, части, объяснять, думаю, не надо.

Территорию лагеря нацисты замостили надгробными камнями с Яновского и Клепаривского кладбищ, и под ногами на плацу кое-где читались на могильных плитах фамилии погребённых.

За мастерскими, неподалеку от конюшни, поставили две виселицы. Такие же эшафоты соорудили возле кухни во второй части лагеря. А еще «гуманисты» в эсэсовских мундирах устроили так называемую «добровольную виселицу» (я также видел ее в архиве). К ветвям корявого, полузасохшего дерева предусмотрительно привязывали петли. Для тех, кому уже не под силу терпеть измывательства, кто предпочитал покончить жизнь самоубийством.

Не знаю, на какой из виселиц повесили того несчастного, который отважился втайне щелкнуть затвором фотокамеры. Но в конце концов я вырвал из небытия его имя — Штрайнберг, работник канцелярии лагеря. Кажется, и сам из заключенных.

А об объекте его съемки скупо повествует «Меморандум прокурора» 1944 года:

«Разогнав львовскую консерваторию и филармонию, оккупанты большинство профессоров музыки арестовали и загнали в Яновский лагерь».

По крупице буду собирать подробности. Тюремным «Фольксвагеном» оберштурмфюрер СС Рихард Рокито свозил в лагерь арестованных музыкантов. Поодиночке, инструмент к инструменту. В кафешантане в Силезии, а потом в варшавском кафе «Оазис» он служил когда-то скрипачом в джаз-банде — пока в другой банде не взялся за парабеллум. Инструменты, которых будет не хватать для ансамбля, каким его задумал скрипач с парабеллумом, вместе с музыкантами будут выдергивать из оркестра львовской оперы.

…Отключенные реостатом, медленно гасли хрустальные верхние огни в оперном зале, с позолоты лож исчезали отблески. Лишь за бархатным бордюром в оркестровой яме неярко светилось. Да еще на сцене лежало световое пятно, в котором балерина взмахивала руками-крыльями. Умирающий лебедь. Сен-Санс.

Приглушенно, в четверть звучания, играл оркестр, и вполголоса лилось воспоминание:

— Всю жизнь я в театре, а, верите, боязно было и взглянуть туда, вниз, наблюдать, как в оркестровой яме появляются пустые места. Кого-то сегодня снова взяли. Кто следующий?..

Старый хормейстер примостился в кресле вплотную к бархату, возле которого минула целая жизнь. Только что я показал ему уменьшенную фотокопию нюрнбергского снимка. Прежде видеть этого не доводилось, посему он молча, грустно рассматривал. Когда же, наконец, заговорил, всплыла самая первая фамилия:

— Это — Мунд! — уверенно ткнул он в фотокопию. — Точно — Якуб Мунд! Только в театре его звали Кубой. Куба Мунд. Якуба и не спрашивайте, все старые львовские музыканты знают лишь Кубу.

Он помолчал, печальными глазами глядя на сцену, но я не уверен, что он там что-то видел. А потом обернулся ко мне:

— Он моего примерно возраста, года где-то девятьсот четвертого, может, пятого. Играл сперва в оркестре. Скрипка. Затем стал дирижером. Какой-то спектакль мы даже вместе ставили, вот лишь не припомню что… А может, еще вспомню. Кто же остальные те несчастные — не ведаю. Поговаривали, будто бы не только из Львова, а и из Варшавы привозили, из Вены. А вот Куба… Однажды играть надо, а дирижерский пульт — пуст…

Так и оказался Куба Мунд в Яновском концлагере. Тамошний оркестр должен был играть по утрам на аппелях (перекличках), днем, как уже говорилось, — во время расстрелов и экзекуций, вечером — тешить слух утомленного этими трудами лагерного начальства.


А фотография? Палачи не в силах будут ее убить. Захваченная во Львове с гестаповскими сейфами, она еще станет свидетелем на Нюрнбергском процессе, где международный трибунал будет судить пойманных верховод гитлеровского рейха.

Да, она станет свидетелем — вместо казненного автора. Вместо вас — профессора, плотники, стекольщики, музыканты, военнопленные, партизаны. Вместо вас — украинцы, евреи, поляки, русские, поданные Франции, Югославии, Польши, Италии, Голландии, Великой Британии, Соединенных Штатов. Сто сорок тысяч людей планеты — в яновских песках. Сто сорок тысяч… под музыку…


Альбом-обвинение

Впервые я наткнусь на этот снимок в третьем томе семитомника «Нюрнбергский процесс» случайно (искал совсем другое). И уже не успокоюсь, пока через годы не раскручу историю и самого фото, и увековеченного на нем оркестра. Постараюсь поименно идентифицировать изображенных на снимке музыкантов. Буду находить для этого уцелевших узников яновского ада. Понадобятся несколько поездок во Львов, длительная работа в архивах, два или три года переписки и встреч с десятками людей.

Позже найду это же фото в толстенном, переплетенном кожей альбоме. Альбом тот был заперт в сейфе одного не очень доступного архива, и в него вклеили разоблачительные фотодокументы, в частности, и о Яновском лагере.

...В луже крови, раздетые до белья, лицом вниз... Под забором. «Публично расстрелянные на улице Армянской»... Рвы с трупами... С балкона, притороченные к узорчатым решеткам, свисают петли. И повешенные... Виселица, сколоченная из бревен. На ней семеро казненных. Под фото надпись: «На базарной площади за оперным театром стояла виселица»...
Костедробилка.
Это когда гитлеровцы заметали следы, и «бригада смерти» из тех же самых узников, зондеркоманда 1005, день и ночь жгла в Яновском концлагере штабеля трупов, дробила кости и рассеивала пепел.

Этот альбом-обвинение побывал в Нюрнберге. Его возил на процесс специальный корреспондент газеты «Радянська Україна» Ярослав Галан. И мир ужаснулся. От зрелища того, во что фашизм превратил человеческую жизнь. И — от музыкантов-невольников, которых под страхом смерти принуждали аккомпанировать смертным казням.

Трое с клеймом

Когда картина постепенно станет обрисовываться, я решу переплавить ее в документальный фильм. Наряду с оркестром появятся и три героя, которым посчастливилось уцелеть в том аду, — Поэт, Мастер и Плотник. Клейменные гитлеровцами, будто скот, — номерами. А именно:

№ 9264 — Микола Евгеньевич Петренко, поэт из Львова,
№ 5640 — Зигмунд Самсонович Ляйнер, мастер цеха из райцентра Нестеров,
Степан Яковлевич Озарко, плотник из городка Галич, — номера не помнит.

У каждого была своя дорога в ад, что именовался Яновским концлагерем.

С № 9264 мы прогуливались по безлюдной аллейке Стрийского парка, и поэт Микола Петренко не спеша излагал свою одиссею.

Арестовали его далеко отсюда — в родной Лохвице на Полтавщине. Старшая сестра Настя поддерживала связь подполья с армянским легионом. Ее взяли первой, вместе с друзьями. Потом, по второму кругу, гестапо хватало младших. Доискивались, кто же после первых арестов продолжает расклеивать в Лохвице листовки и слагает запрещенные песенки. А было тогда поэту всего-навсего 15 годков...

Такие даты не забываются — к яновской платформе его эшелон прибыл 20 октября сорок второго проклятого года.

...Кучкой набросаны портфели возле штанг. После уроков ребята гоняют в футбол. Единственными зрителями на скрипучей трибунке райцентровского стадиончика были мы с № 5640. С Зигмундом Самсоновичем Ляйнером, крутолобым мужчиной с русыми усиками, оказались мы здесь не случайно. Отсюда, с маленького стадиона в старинном, с XVI столетия, городке Жовква, начался и его путь в ад. Сюда их, как и других местечковых евреев, немцы пригнали всей семьей.

— 15 марта сорок третьего — век буду помнить! — был на этом стадионе аппель. Около тысячи жовковчан колоннами нагнали сюда. Там, возле входа, видите? — показывал мне Ляйнер, — офицеры СС. Поле окружили вахманы, шуцполиция с бляхами на груди. А во-он там, поодаль на горке, видите? — полицаи с оружием. Плетками били, палками — отбирали трудоспособных. Ну а с остальными известно что...

Позже, дома, он покажет мне письмо сестры Гени. Младший брат свято бережет его всю жизнь, так как письмо — предсмертное.

«Нас уничтожают непрестанно и в таком быстром темпе, и так насильно бросают нас в могилы, некоторых, дословно, живыми... Мама поссорилась с Богом. Почему он не делает чуда?! Куда он смотрит! Почему разрешает нас мучить, за какие грехи?! Этим письмом прощаюсь с тобой с большой болью в сердце и желаю, чтобы судьба обошлась лучше с тобой».

Да, ему посчастливится. Даже дважды. Война застала его в 10-м классе. № 5640 был спортивным парнем — бокс, самбо, — и это поможет выжить.

— Молодой, сильный. Обыскали, дали тумаков — и в машину. В лагерь. А отца, мать и сестру Геню расстреляли. В один день и в один час...

...Тот, кто не помнил своего номера, старый Плотник, Степан Яковлевич Озарко, когда в восьмидесятом году я разыскал его в Галиче, свои злоключения изложил в письме ко мне:

«Попал я в концлагерь вот как. Я был мобилизован польской армией в 1939 году на войну против гитлеровской Германии в месяце августе. А равно через две недели, 18 августа того же года, почти целиком польская армия попадает в плен, одновременно и я вместе. С того времени и началась моя невольничья жизнь.

В сороковом пленных украинцев и поляков группами по 20, по 30 человек отправляют в Германию на работу к баворам.

Когда началась война с Советским Союзом и когда уже немцы были в Галиче, я начал бавора просить, чтобы он дал мне отпуск дома поглядеть, а он и слушать не захотел. Так вот, перебыл зиму, а как повернуло на весну, в апреле сорок второго я убегаю оттуда, от бавора, и счастливо добираюсь домой.

Пробыл я дома девять месяцев, и за мной пришел поиск из Германии. И в феврале месяце сорок третьего года меня арестовывает полиция и вывозит в Яновский концлагерь, где и начались мои лагерные муки».

Муки

Ворота с орлами, держащими в когтях свастики. Между двух бетонных колонн, на которых сидят зловещие эти птицы, — чугунные ворота, вход в лагерь. С кругами, перекрещенными, словно мишени. То, что эти бетонные колоны при входе пустые внутри, рассказал мне Мастер.

— Со стороны лагеря в те бункеры вела железная дверь. Когда были сегрегации (акции), за ворота выводили пятерками. Кого насмерть, кому еще жить, это как повезет. Не смотрите, что бункеры маленькие, по 10—15 человек набивали. Перед расстрелом загоняли в левый бункер, а в правом — проходная. Через нее бригады пропускали — грузить грузы на железной дороге. И вот — верите? — однажды попадаю в левый бункер...

От тяжелого воспоминания у него даже дух перехватило, и Мастер вздыхает.

— Ну, говорю, Зигмунд, прощайся с жизнью... Видел, как покорно идут на смерть? А я такой был — хоть перед смертью им, бандюгам в горло вцепиться. Я за двери, а они… Не заперты! А часовой отошел куда-то. Я шмыг туда. А в колючей проволоке проход, ведущий в ДАВ — Дойчеаустрихтунгсверке, — говорит Зигмунд Самсонович по-немецки. Он вообще частенько вставлял немецкие словечки, а потом сам и переводил. — Немецкие ремонтные мастерские то есть. Я там и работал. В шлеи впрягался, таскал вагончики узкоколейки. Строили бараки. А специалистов они тогда не трогали — лагерь надо было еще обустраивать, а я крепкий хлоп. Тот ДАВ меня и спас...

Степан Озарко (письмом):

«Сам я строитель-плотник, и в лагере попадаю в строительную бригаду. Нас в бригаде был 20 душ. Были украинцы, поляки, евреи, а чтобы отличать одних от других, то украинцам приказали нашивать на блузах на плечах и груди заплаты голубого цвета, полякам — красного, а евреям — желтого. И то лишь тем, кто был на работах. А тем, кого вывозили на расстрел или на виселицу, ничего не нашивали.

В мае месяце 1943 года всю неделю откуда-то возили. Всех привезенных загоняли в так называемую Долину смерти и держали их там целую неделю без воды, без пищи. А 8 мая всем приказали раздеться донага (а было их 8 тысяч) и загнали в провал под гору, а там всех расстреляли. А после этого на той строительной площадке было трупов, как на фронте. Одни постреляны, вторые повешены».

Я видел эту зловещую Долину смерти. На фото. Потому что туда не пускали. О причине теперь, без цензуры, можно сказать: поскольку в страшном том месте, как был, так и остался лагерь, только советский.

На фото вышка охраны, между двумя рядами колючей проволоки на высоких сваях — проход вниз, под песчаную гору, в долину. Как только гору ни прозывали — Пески, Пяски, Гицель-гора (по-русски «Шкуродер»). А с того времени — Долина смерти. Последняя дорога тысяч и тысяч людей. В центре долины как бы озерцо. Только не вода то, не вода…

«Дно долины, — отстраненно фиксирует под фото «Нюрнбергский альбом», — на полтора метра было пропитано кровью».

Разыскивая эту запись в своем давнем, «яновском», блокноте, я наткнулся на весьма красноречивые выписки из тогдашней текущей печати, которые, расследуя историю лагерного оркестра, делал попутно.

Франц-Йожеф Штраус (был такой ультра в ФРГ): «Я утверждаю: право граждан Федеративной Республики Германии не иметь желания слышать об Освенциме».

Брошюра ультраправых из Британского национального фронта (тираж — три четверти миллиона экземпляров): «Преступления фашизма — это выдумка красных! Газовых камер не было!»

Из интервью корреспондента журнала «Штерн» с членами неонацистской молодежной организации «Викинг югенд»: «В концлагеря отправляли врагов рейха, что вполне справедливо и что мы обязательно введем снова».

Что же это за «враги», повествовали давние газеты. Из информации телеграфного агенства от 9 августа 1944 года «Живые свидетели рассказывают»: «В конце Яновской улицы огорожены десятки кварталов. Среди узников — дирижер Мунд, хирург профессор Островский, профессора-терапевты Грек и Ренский, профессор-гинеколог Соловей, профессор Новицкий с сыном, поэт и музыкант Привас, профессор Пригульский и много других. Лейтенант Штайнер осмотрел заключенных, приказал Пригульскому выйти вперед и отвел его к изгороди. Потом он начертил на груди профессора небольшой круг. Улыбаясь, жена коменданта взяла из рук мужа оружие. Она целилась долго и старательно. В конце концов выстрелила. Профессор вздрогнул и склонил голову. Пуля попала ему в горло».