Чем кормили солдат во время войны по обе стороны фронта (4 фото)

Нормы выдачи провизии воинским частям были строго регламентированы в Красной армии и не менялись в течение всей войны. Однако реальная ситуация с подвозом продуктов сильно зависела от задач армии, характера боев, местности и сезона. Так или иначе, солдаты на передовой питались лучше, чем служащие и мирные жители в тылу.

В целом как по составу «продовольственной корзины», так и по трудностям с обеспечением питания у СССР и Германии был паритет. Пожалуй, ключевое преимущество нашей стране обеспечили неприхотливость и удивительная смекалка советского солдата.

Положено по званию

Солдатская столовая в районе Тирасполя.

На момент нападения Германии в Красной армии действовало «меню» мирного времени, ставшее несостоятельным в условиях полевой организации питания. Результатом его переработки стало постановление Государственного комитета обороны (ГКО) СССР № 662 от 12 сентября. Оно до конца войны определило ставшие легендарными «квоты» по каждому продукту.

Главным был хлеб из ржаной обойной муки, заменивший довоенный пшеничный: ежесуточно 800 г в теплые месяцы, 900 г в холодные. Кроме того, каждому солдату полагалось полкило картофеля, 320 г других овощей, 170 г круп и макарон, 150 г мяса, 100 г рыбы, 50 г жиров и 35 г сахара.
В отдельных родах войск кормили щедрее. Летчикам выделили больше круп (190 г), овощей (385 г), мяса и птицы (390 г) и сахара (80 г). В рационе ВВС встречались и такие продукты, вкус которых пехота вовсе забыла: молоко (200 г свежего, 20 г сгущенного), творог (20 г), сметана (10 г), яйцо (0,5 шт.), сыр (20 г) и сухофрукты. Также на самолетах, в танках и в разведротах предусматривались питательные резервы на случай аварий или попадания в незнакомую местность: сгущенка, консервы, сахар, шоколад, печенье.

Свои нюансы были во флотском меню. Подводники регулярно ели квашеную капусту, соленые огурцы и сырой лук – эти продукты компенсируют дефицит кислорода. На крупных кораблях водился «домашний» хлеб, выпеченный прямо на борту.

Отличалось и довольствие офицеров: кроме стандартного объема продуктов им причиталось 40 г масла или сала, 20 г печенья и 50 г рыбных консервов в сутки. Высшее начальство этим не ограничивалось: сохранились свидетельства, как генералам привозили в штабы балыки, колбасы, вина. Что касается средних чинов, то на практике разница в питании проявлялась не всегда: лейтенант мог есть с солдатами из одного котла, особенно на передовой и ближе к концу войны.

В тылу с началом войны, наоборот, стали питаться хуже. Солдаты из нестроевых и запасных частей по сравнению с фронтовиками недополучали 150 г хлеба, 50 г круп и макарон, 75 г мяса, по 10 г сахара и жиров. Сократилось содержание караульных частей и курсантов. Последним на жалобы отвечали фразой Суворова «Тяжело в учении – легко в бою». В результате юноши рвались на фронт, видя в нем избавление от полуголодных учебных будней.

При этом ГКО требовал выдерживать во всей Красной армии диетологический стандарт. Считалось, что мужчине призывного возраста необходимо 2600–4000 ккал в сутки. Поэтому даже в караульных частях энергетическая ценность рациона составляла 2659 ккал. Служащим строевых частей предназначалось 2822 ккал, боевых частей – 3450 ккал, военно-воздушных сил – 4712 ккал.

Но это по документам. В реальности ситуация с питанием была далеко не безоблачной.

«В наступленье – натощак»

Из поставляемого на фронт продовольственного «сырья» еще требовалось приготовить пищу. Для этого в каждой части существовала полевая кухня – специальный прицеп с котлами и дымоходом. Горячее питание было предусмотрено утром до рассвета и вечером после заката: световой день солдат проживал на хлебе и консервах.

Блюда готовились нехитрые, зачастую повар произвольно мешал в котле мясо, крупы, овощи – все, что имелось под рукой. На выходе мог получиться кулеш (жидкая каша с мясом) или «овощной разброд» (из мемуаров историка кулинарии Вильяма Похлебкина). «Щи да каша – пища наша», – повторяли бойцы, в точности описывая фронтовые будни.

Впрочем, «обед по расписанию» был вовсе не гарантирован. Около получаса уходило на то, чтобы растопить полевую кухню дровами, почти три часа – чтобы приготовить ужин из двух блюд на роту солдат. Притом кухню устанавливали в отдалении от линии огня, поэтому на «переброску» термосов с едой в окопы тоже требовалось время.

Долгие бои ломали распорядок дня, а при быстром наступлении войск кухни и обозы не поспевали. Готовить еду на марше было нельзя, а ночью, когда продвижение останавливалось, командиры обычно запрещали разводить огонь, чтобы не выдать себя противнику. «Есть войны закон не новый:/В отступленье – ешь ты вдоволь,/В обороне – так ли сяк,/В наступленье – натощак», – отметил Александр Твардовский в поэме «Василий Теркин».

Вообще, служба полковым поваром требовала большой самоотверженности. Подобно санитарам и связистам, «кашевары» несли ответственность за судьбы десятков сослуживцев. И если кухня не могла пробиться «к своим» из-за обстрелов или непроходимых лесов, над солдатами нависала угроза голодной смерти. Известен случай в сентябре 1943‑го, когда авангард 155‑й стрелковой дивизии форсировал Днепр, а кухня «застряла» на противоположном берегу, пришлось переправлять горячую пищу на лодках под вражеским огнем.

Неудивительно, что повара были заметными людьми в полку: бойцы старались получить наряд на кухню, помочь им, установить хорошие отношения. «Подальше от начальства, поближе к кухне», – сформулировал солдатскую мудрость герой фильма «В бой идут одни «старики». Полевая кухня выступала своеобразной «кают-компанией», «душой» подразделения, ведь во время обеда можно хоть ненадолго отвлечься от ужасов войны. Возможно, этим объясняется ностальгически-сердечное отношение к этим «пузатым» девайсам с печкой, котлами и трубой.

«Похудевшая» страна

«Наркомовские 100 грамм» предназначались вовсе не для «храбрости». Их выдавали солдату после боя как поощрение, способ снять стресс, согреться и помянуть погибших

Иногда нормативы ГКО не исполнялись из-за банальной нехватки ресурсов. Ведь способность страны производить материальные блага напрямую зависит от состояния «реального сектора» экономики. В этом смысле готовность к войне оказалась низкой. Из-за быстрого отступления в западных регионах пропало больше 70% продовольственных запасов (Николай Вознесенский, «Военная экономика СССР в период Отечественной войны»). К 1942 году немецкая оккупация оставила за линией фронта свыше 50% посевных площадей, маслобойных и консервных заводов.

К этому добавилась мобилизация на фронт сельхозтехники и мужской половины крестьянства. В результате сбор зерна в 1942 году упал по сравнению с 1940‑м на 70% (с 96 млн до 30 млн т), картофеля – на 69% (с 76 млн до 24 млн т), сахарной свеклы – на 88% (с 18 млн до 2 млн т). К концу войны показатели восстановились до 50–60% от довоенного уровня.

Наиболее тяжелые условия сложились на Ленинградском фронте, где зимой 1942 года солдатский рацион был урезан вдвое: на передовой получали 500 г хлеба и 125 г мяса в день, в тыловых частях – 300 г и 50 г. Лишь к весне подвоз продуктов по Дороге жизни через Ладожское озеро позволил создать недельные резервы и наладить фактическое исполнение норм.

Но даже в самые трудные месяцы армейским подразделениям выпадала лучшая доля, чем остальным гражданам СССР. За счет введения карточной системы в июле 1941‑го наркомат пищепрома распределял продовольствие таким образом, что на фронт отправлялось лучшее из того, что было. О нищем существовании в тылу солдаты не понаслышке знали из писем от родных. Сегодня считается, что от голода, инфекций и болезней суммарно погибло порядка 4 млн советских граждан.

«Несоветское отношение»

Еще одной причиной, по которой советский боец недоедал, были злоупотребления интендантов. По пути от складов к боевым позициям продукты проходили через множество посредников, и часть непостижимым образом «терялась».

Солдаты это видели, но были бессильны что-либо изменить. Из книги «Воспоминания о войне» искусствоведа Николая Никулина: «Крали без стыда и совести, кто только мог. Солдат же должен был помалкивать и терпеть».

«Кормят нас скверно, три раза в сутки вода и гречневая крупка, жидкий супишко… Чувствую упадок сил», – писал жене замкомандира минометной роты запасного стрелкового полка А. П. Поповиченко.

Еще жестче формулировки из рапортов о проверке полевых кухонь. Летом 1942‑го на Северо-Кавказском фронте: «Пища готовится однообразная, преимущественно из пищевых концентратов». Тогда же на Южном фронте бойцы жалуются «на жидкую и однообразную пищу, доставляемую им в остывшем состоянии», а вместо чая пьют «сырую воду с сахаром».

В конце 1942 года инспекторов не удовлетворил рейд в 8‑ю гвардейскую стрелковую дивизию: кухни находятся «в антисанитарном состоянии», бойцы «систематически недополучают» питание из-за «халатности и бесконтрольности» начальства. Прямые факты коррупции обтекаемо назывались «несоветским отношением к сохранению и расходованию продовольствия».

Виновников понижали в должности, им отказывали в представлении к новым званиям, но злоупотребления продолжались вплоть до конца войны. Поэтому солдаты приветствовали случаи, когда из-за невозможности организовать горячую пищу им раздавали сухой паек по «твердому курсу». В него входили сухари, консервы, колбаса, сухая рыба и даже чайная заварка.

Сухпай открывал широкий простор для бартерных сделок: суп за компот, вобла за картофель, хлеб за сахар, чай за табак. В натуральном обмене были задействованы даже личные вещи и амуниция солдат. Формально «мена» запрещалась, но искоренить ее было невозможно.

Съесть и выжить

Накапливая запасы, советские бойцы переходили к самостоятельному решению продовольственной проблемы. Считалось нормальным, что параллельно с работой полевой кухни личный состав разбивался по группам около собственных костров. Здесь начинались кулинарные импровизации: готовить, равно как и обшивать себя, на фронте умел каждый, но те, кто особенно талантливо «колдовал» над котлом, пользовались популярностью среди сослуживцев. Готовую пищу делили на глаз – какие уж тут нормы.

Жестокость войны послужила вдохновением для безграничной русской смекалки. Именно оттуда, из суровых фронтовых будней, происходят знаменитые солдатские хитрости. На длинном марше положить за щеку сухарь. Перед боем оставить желудок пустым, так больше шансов выжить при брюшном ранении. На морозе отогревать краюху хлеба под шинелью. За голенищем сапога обязательно носить ложку, да еще выцарапать на ней личные данные, чтобы опознали тело. И так далее.

При перебоях со снабжением советский воин умудрялся выживать на «подножном корму». Едва весной сходил лед, рыбачили в ближайших водоемах. Летом добывали ягоду и дикий мед (иногда делая это одновременно с немцами – в эти моменты устанавливалось импровизированное перемирие). Осенью собирали по огородам картошку. В особо тяжелые периоды в ход шли колосья, липовые почки, желуди, каштаны, земляные орехи, лебеда, черемша, крапива. Пускали на убой полковых лошадей, если их самих нечем было прокормить.

Экстремальный вариант описывает Леонид Рабичев (книга «Война все спишет. Воспоминания офицера-связиста 31‑й армии. 1941–1945»): в конце зимы 1943‑го в его части выкапывали из-под снега замороженных лошадей, убитых прошлой осенью. «Сначала обрезали покрытый червями верхний слой мяса, потом перестали обращать на это внимание. Соли не было. Варили конину очень долго, мясо это было жестким, тухловатым и сладковатым, видимо омерзительным, но тогда оно казалось прекрасным».

Большим подспорьем для красноармейцев стало питание по «бабушкиному аттестату» – помощь местного населения. В литературе и фильмах о войне расположение войск на постой в деревне стало популярным сюжетом: тут и мотив домашнего очага, и единение армии с народом. Отказывать солдатам было не принято, нередко им отдавали последнее. Из воспоминаний офицера-пехотинца А. З. Лебединцева, переночевавшего в крестьянской семье: «Я оставлял им денег, но они не взяли, надеясь на то, что, может, и их сынов накормит какая-нибудь доброжелательная хозяйка».

Правда, в периоды отступления солдат мог столкнуться с возмущением жителей, обеспокоенных тем, что их оставляют на произвол фашистам. «Воевать кто за вас будет?» – допытывалась у героя Василия Шукшина деревенская женщина в фильме «Они сражались за Родину». И все же напрямую в пансионе не отказывали – в крайнем случае утаивали продукты. Тогда солдату приходилось добывать их хитростью – почти как в сказке «Каша из топора».

Справедливости ради, «сотрудничество» армии и населения было двусторонним: бойцы помогали восстанавливать разрушенные дома, а полевая кухня кормила встреченных по пути беспризорников и одиноких стариков.

Еще одним источником провизии для солдата выступали «съестные трофеи». Они могли достаться случайно – например, когда самолет Люфтваффе по ошибке сбрасывал пайки в советский окоп (правда, такие же «промахи» были и у наших «кукурузников»), или в результате спланированного захвата фургонов противника.

При этом реакция на иноземный продукт могла быть разной – от восторга до культурного шока. Например, советские бойцы с уважением отзывались о немецких колбасах, шоколаде и супах-концентратах, однако с трудом принимали фруктовые пасты («какой-то гибрид эрзац-меда со сливочным маслом»).

То же самое относилось к продовольственной помощи, которую СССР получал от США. Американские сосиски в банках шли нарасхват, а вот кукурузная крупа осталась непонятой. Повара пытались добавлять ее в хлеб, однако он становился хрупким и быстро черствел.

Фронтовое «баловство»

Удивительные мифы сложились вокруг алкогольного довольствия войск. Прежде всего, это не изобретение советского командования. Спиртным русского солдата потчевали с самого основания регулярной армии: устав Петра Первого от 1716 года вводил обильные «винные порционы».
Во‑вторых, ежедневные «наркомовские 100 грамм» предназначались отнюдь не для «храбрости». Они полагались солдату после боя как поощрение, способ снять стресс и помянуть погибших однополчан.

В‑третьих, так продолжалось всего несколько месяцев. Выдача водки бойцам стартовала 1 сентября 1941‑го, а уже с 15 мая 1942‑го был подчеркнут «наградной» характер крепкого напитка: норму увеличили до 200 г, но отныне наливали только тем, кто отличился в бою. А через год водку убрали из всех частей, кроме тех, которые участвовали в наступлении.

Отдельный вопрос – как в реальности происходило распределение алкогольного «топлива». На передовую привозили чистый спирт, и уже местные командиры разбавляли его, доводя до нужной консистенции. В итоге, судя по мемуарам, получалась «мутная жидкость светло-кофейного цвета», которую дозировали на глаз: из полкового бидона – во взводный котелок, индивидуальные порции отмеряли в колпачке от 76‑миллиметрового заряда. Сколько солдату доставалось граммов и градусов после сложной цепочки операций, в точности никто не знал. Если их казалось мало, выход был один: употреблять присутствовавшие в частях технический спирт и антифриз, фильтруя жидкость в противогазе.

Куда стабильнее в этом смысле были поставки табачной продукции: 20 г махорки в день плюс 7 курительных книжек для самокруток и 3 коробки спичек ежемесячно. Эта норма оставалась неизменной. Правда, заядлым курильщикам (а ими на фронте становились многие, ведь курение притупляет чувство голода) ее категорически не хватало. Самые находчивые собирали перегнивший лошадиный навоз и использовали его вместо табака.

Любопытно, что командование поощряло отказ бойцов от вредных привычек. Некурящим в 1942–1943 годах взамен табака начали выдавать по 200 г шоколада или 300 г конфет в месяц. А на флоте трезвенники получали по 10 рублей денежной компенсации вместо суточной порции вина.

Голодная слепота

Был ли в Красной армии голод? В советское время подобные вопросы мало исследовались. К тому же и фронтовики в письмах домой обычно сообщали, что со снабжением фронта порядок. Но тут проявлялись и желание успокоить близких, и привычка не унывать в любой ситуации, и представление о требовательности к питанию как о «постыдной» мелочности: поел чего-нибудь, и будь доволен.

Тем не менее истощение преследовало солдата всю войну. Причем речь идет как о голодной смерти (статистики на этот счет нет, известно лишь, что такие случаи были: например, в ноябре 1942‑го в 279‑й стрелковой дивизии из-за недоедания умерло 25 человек), так и о диагнозе «дистрофия», с которым солдат попадал в госпиталь, – на ликвидацию последствий болезни могли уйти годы.

«Мы даже не голодны – голоден человек, осознающий ясно, что он хочет есть, в котором желание это обособлено от него; у нас же голод стал постоянной принадлежностью мысли, чувства, ощущения, перестал ярко ощущаться, слившись целиком с нами», – писал в мемуарах филолог Леонид Андреев. Широко распространены свидетельства, как ветераны войны не любили вспоминать о лишениях тех лет, но крайне бережно относились к любому кусочку съестного, всегда собирая крошки со стола.

Но и питание в достаточном количестве не гарантировало солдатам отсутствие проблем со здоровьем. Так, весной 1942‑го дала о себе знать неразбериха с продовольствием в начале войны: не сделали вовремя запасов – к исходу зимы в стране фактически не осталось овощей. В результате из-за нехватки витамина C в войсках началась эпидемия цинги. У бойцов выпадали зубы, рассказывал фронтовой писатель Даниил Гранин: «Мы пальцами вставляли их обратно. Деснами ведь не пожуешь! Батальон целыми днями сосал хвойные противоцинготные брикетики, это немного помогало».

Другим последствием авитаминоза стала потеря зрения при слабом освещении – куриная слепота, приводившая порой к жутким картинам. «Один солдат вел за собою вереницу других. Большой палкой он ощупывал путь, а остальные шли гуськом, крепко держась друг за друга. Они ничего не видели» (Никулин).

Регулярно бойцы страдали от заболеваний пищеварительной системы. Это неудивительно, ведь после длительного существования впроголодь судьба иногда предоставляла им шанс наесться вволю. От счастья солдат начинал есть «про запас», порой употребляя за один присест больше суточного рациона. «Вконец изголодавшиеся, мы ели, не разбирая и не задумываясь о последствиях, – знали, что завтра снова наступит мучительное ощущение» (Андреев).

Но чем ближе была Победа, тем меньше нареканий вызывала организация питания на фронте. Причин тому несколько. Во‑первых, советская экономика успела перестроиться: были расширены посевные площади в Поволжье, Казахстане и на Южном Урале, открыты новые пищевые предприятия. В частности, на них скопировали немецкое ноу-хау – концентраты, или «пищевые таблетки».

Во‑вторых, армия научилась сама себя кормить. В запасных частях начали заготавливать хлеб и овощи для тех, кто на передовой, обрабатывая обширные площади. Так, Брянский фронт в конце 1942 года покрыл 100% собственных потребностей в зерне и овощных культурах.
В‑третьих, советские войска отвоевали Украину, что сразу улучшило довольствие по плодоовощной части. А затем двинулись в Европу, где уже лакомились немецким мясом, чешским пивом, австрийскими десертами.

Немецкое качество

Рацион немецких солдат был разнообразнее, чем у советских, но итоговый объем продовольствия полагался примерно такой же

Чем питались солдаты вермахта? Их рацион был разнообразнее, чем у Красной армии: несколько видов мясных изделий, молоко и сыр, кофе и какао, яйца, сардины. Правда, основу рациона составляли все те же хлеб, картофель, овощи и крупы, причем нормы в граммах отличались от СССР в меньшую сторону. Так что итоговый объем продовольствия немцу полагался примерно такой же. Были и сухпайки, причем двух типов: «экстренный запас» (Alarmverpflegung) и сохраняемая на самый крайний случай «железная порция» (Eiserne Portion). Их основу, как и у нас, составляли мясные консервы и сухари. Полевые кухни с обеих сторон тоже дымили одновременно – рано утром и поздно вечером.

Отличия в питании, по сути, были стилистическими. Наши бойцы пили чай – немцы предпочитали кофе. У нас была рыба – у них сливочное масло. Красноармейцы дымили самокрутками – фрицы cигаретами. Спиртное (шнапс) в вермахте тоже выдавали, только перед боем, а не после. Нормы выдачи продуктов у них тоже разделялись по родам войск, но не по званиям: и рядовым, и офицерам предлагалось одно и то же меню.

По бесперебойности снабжения трудно кому-либо отдать первенство: немцам приходилось доставлять питание издалека, зато к их услугам была вся Европа, чья совокупная мощь значительно превышала советскую. Но если в Красной армии организация питания год от года улучшалась, то терпевшим поражения немцам, наоборот, приходилось все хуже.

Особенно суровый голод настиг силы вермахта под Сталинградом, когда в окружение попало 250 тыс. солдат. Им требовалась доставка 700 т грузов в день, но на деле удавалось передать от силы половину этого объема. Холодной зимой 1943‑го сотни и тысячи немцев погибли в «котле» от недоедания – все это напоминало голодное бегство Наполеона из России в 1812 году.

Судя по мемуарам участников войны, решающее превосходство на продовольственном фронте Москва получила благодаря способности советского бойца адаптироваться к любым условиям, истинной всеядности. «Менее высокий жизненный стандарт довоенной жизни помог, а не повредил нашему страстотерпчеству… Мы опрокинули армию, которая включила в солдатский паек шоколад, голландский сыр, конфеты», – писал поэт Борис Слуцкий в автобиографическом цикле «Записки о войне».