9k
10 лет назад · 11 фото · 62878 просмотров · 263 комментария
Женщины на войне: правда, о которой не принято говорить (11 фото)
Правда про женщин на войне, о которой не писали в газетах…
Воспоминания женщин-ветеранов из книги Светланы Алексиевич «У войны – не женское лицо» – одной из самых знаменитых книг о Великой Отечественной, где война впервые показана глазами женщины. Книга переведена на 20 языков и включена в школьную и вузовскую программу.
«Доченька, я тебе собрала узелок. Уходи… Уходи… У тебя еще две младших сестры растут. Кто их замуж возьмет? Все знают, что ты четыре года была на фронте, с мужчинами…»
«Один раз ночью разведку боем на участке нашего полка вела целая рота. К рассвету она отошла, а с нейтральной полосы послышался стон. Остался раненый. «Не ходи, убьют, — не пускали меня бойцы, — видишь, уже светает». Не послушалась, поползла. Нашла раненого, тащила его восемь часов, привязав ремнем за руку. Приволокла живого. Командир узнал, объявил сгоряча пять суток ареста за самовольную отлучку. А заместитель командира полка отреагировал по-другому: «Заслуживает награды». В девятнадцать лет у меня была медаль «За отвагу». В девятнадцать лет поседела. В девятнадцать лет в последнем бою были прострелены оба легких, вторая пуля прошла между двух позвонков. Парализовало ноги… И меня посчитали убитой… В девятнадцать лет… У меня внучка сейчас такая. Смотрю на нее — и не верю. Дите!»
«И когда он появился третий раз, это же одно мгновенье — то появится, то скроется, — я решила стрелять. Решилась, и вдруг такая мысль мелькнула: это же человек, хоть он враг, но человек, и у меня как-то начали дрожать руки, по всему телу пошла дрожь, озноб. Какой-то страх… Ко мне иногда во сне и сейчас возвращается это ощущение… После фанерных мишеней стрелять в живого человека было трудно. Я же его вижу в оптический прицел, хорошо вижу. Как будто он близко… И внутри у меня что-то противится… Что-то не дает, не могу решиться. Но я взяла себя в руки, нажала спусковой крючок… Не сразу у нас получилось. Не женское это дело — ненавидеть и убивать. Не наше… Надо было себя убеждать. Уговаривать…»
«И когда он появился третий раз, это же одно мгновенье — то появится, то скроется, — я решила стрелять. Решилась, и вдруг такая мысль мелькнула: это же человек, хоть он враг, но человек, и у меня как-то начали дрожать руки, по всему телу пошла дрожь, озноб. Какой-то страх… Ко мне иногда во сне и сейчас возвращается это ощущение… После фанерных мишеней стрелять в живого человека было трудно. Я же его вижу в оптический прицел, хорошо вижу. Как будто он близко… И внутри у меня что-то противится… Что-то не дает, не могу решиться. Но я взяла себя в руки, нажала спусковой крючок… Не сразу у нас получилось. Не женское это дело — ненавидеть и убивать. Не наше… Надо было себя убеждать. Уговаривать…»
«И девчонки рвались на фронт добровольно, а трус сам воевать не пойдет. Это были смелые, необыкновенные девчонки. Есть статистика: потери среди медиков переднего края занимали второе место после потерь в стрелковых батальонах. В пехоте. Что такое, например, вытащить раненого с поля боя? Мы поднялись в атаку, а нас давай косить из пулемета. И батальона не стало. Все лежали. Они не были все убиты, много раненых. Немцы бьют, огня не прекращают. Совсем неожиданно для всех из траншеи выскакивает сначала одна девчонка, потом — вторая, третья… Они стали перевязывать и оттаскивать раненых, даже немцы на какое-то время онемели от изумления. К часам десяти вечера все девчонки были тяжело ранены, а каждая спасла максимум два-три человека. Награждали их скупо, в начале войны наградами не разбрасывались. Вытащить раненого надо было вместе с его личным оружием. Первый вопрос в медсанбате: где оружие? В начале войны его не хватало. Винтовку, автомат, пулемет — это тоже надо было тащить. В сорок первом был издан приказ номер двести восемьдесят один о представлении к награждению за спасение жизни солдат: за пятнадцать тяжелораненых, вынесенных с поля боя вместе с личным оружием — медаль «За боевые заслуги», за спасение двадцати пяти человек — орден Красной Звезды, за спасение сорока — орден Красного Знамени, за спасение восьмидесяти — орден Ленина. А я вам описал, что значило спасти в бою хотя бы одного… Из-под пуль…»
«Что в наших душах творилось, таких людей, какими мы были тогда, наверное, больше никогда не будет. Никогда! Таких наивных и таких искренних. С такой верой! Когда знамя получил наш командир полка и дал команду: «Полк, под знамя! На колени!», все мы почувствовали себя счастливыми. Стоим и плачем, у каждой слезы на глазах. Вы сейчас не поверите, у меня от этого потрясения весь мой организм напрягся, моя болезнь, а я заболела «куриной слепотой», это у меня от недоедания, от нервного переутомления случилось, так вот, моя куриная слепота прошла. Понимаете, я на другой день была здорова, я выздоровела, вот через такое потрясение всей души…»
«Меня ураганной волной отбросило к кирпичной стене. Потеряла сознание… Когда пришла в себя, был уже вечер. Подняла голову, попробовала сжать пальцы — вроде двигаются, еле-еле продрала левый глаз и пошла в отделение, вся в крови. В коридоре встречаю нашу старшую сестру, она не узнала меня, спросила: «Кто вы? Откуда?» Подошла ближе, ахнула и говорит: «Где тебя так долго носило, Ксеня? Раненые голодные, а тебя нет». Быстро перевязали голову, левую руку выше локтя, и я пошла получать ужин. В глазах темнело, пот лился градом. Стала раздавать ужин, упала. Привели в сознание, и только слышится: «Скорей! Быстрей!» И опять — «Скорей! Быстрей!» Через несколько дней у меня еще брали для тяжелораненых кровь».
«Что в наших душах творилось, таких людей, какими мы были тогда, наверное, больше никогда не будет. Никогда! Таких наивных и таких искренних. С такой верой! Когда знамя получил наш командир полка и дал команду: «Полк, под знамя! На колени!», все мы почувствовали себя счастливыми. Стоим и плачем, у каждой слезы на глазах. Вы сейчас не поверите, у меня от этого потрясения весь мой организм напрягся, моя болезнь, а я заболела «куриной слепотой», это у меня от недоедания, от нервного переутомления случилось, так вот, моя куриная слепота прошла. Понимаете, я на другой день была здорова, я выздоровела, вот через такое потрясение всей души…»
«Меня ураганной волной отбросило к кирпичной стене. Потеряла сознание… Когда пришла в себя, был уже вечер. Подняла голову, попробовала сжать пальцы — вроде двигаются, еле-еле продрала левый глаз и пошла в отделение, вся в крови. В коридоре встречаю нашу старшую сестру, она не узнала меня, спросила: «Кто вы? Откуда?» Подошла ближе, ахнула и говорит: «Где тебя так долго носило, Ксеня? Раненые голодные, а тебя нет». Быстро перевязали голову, левую руку выше локтя, и я пошла получать ужин. В глазах темнело, пот лился градом. Стала раздавать ужин, упала. Привели в сознание, и только слышится: «Скорей! Быстрей!» И опять — «Скорей! Быстрей!» Через несколько дней у меня еще брали для тяжелораненых кровь».
«Мы же молоденькие совсем на фронт пошли. Девочки. Я за войну даже подросла. Мама дома померила… Я подросла на десять сантиметров…»
«У нашей матери не было сыновей… А когда Сталинград был осажден, добровольно пошли на фронт. Все вместе. Вся семья: мама и пять дочерей, а отец к этому времени уже воевал…»
«Меня мобилизовали, я была врач. Я уехала с чувством долга. А мой папа был счастлив, что дочь на фронте. Защищает Родину. Папа шел в военкомат рано утром. Он шел получать мой аттестат и шел рано утром специально, чтобы все в деревне видели, что дочь у него на фронте…»
«Помню, отпустили меня в увольнение. Прежде чем пойти к тете, я зашла в магазин. До войны страшно любила конфеты. Говорю:
— Дайте мне конфет.
Продавщица смотрит на меня, как на сумасшедшую. Я не понимала: что такое — карточки, что такое — блокада? Все люди в очереди повернулись ко мне, а у меня винтовка больше, чем я. Когда нам их выдали, я посмотрела и думаю: «Когда я дорасту до этой винтовки?» И все вдруг стали просить, вся очередь:
— Дайте ей конфет. Вырежьте у нас талоны.
И мне дали».
«У нашей матери не было сыновей… А когда Сталинград был осажден, добровольно пошли на фронт. Все вместе. Вся семья: мама и пять дочерей, а отец к этому времени уже воевал…»
«Меня мобилизовали, я была врач. Я уехала с чувством долга. А мой папа был счастлив, что дочь на фронте. Защищает Родину. Папа шел в военкомат рано утром. Он шел получать мой аттестат и шел рано утром специально, чтобы все в деревне видели, что дочь у него на фронте…»
«Помню, отпустили меня в увольнение. Прежде чем пойти к тете, я зашла в магазин. До войны страшно любила конфеты. Говорю:
— Дайте мне конфет.
Продавщица смотрит на меня, как на сумасшедшую. Я не понимала: что такое — карточки, что такое — блокада? Все люди в очереди повернулись ко мне, а у меня винтовка больше, чем я. Когда нам их выдали, я посмотрела и думаю: «Когда я дорасту до этой винтовки?» И все вдруг стали просить, вся очередь:
— Дайте ей конфет. Вырежьте у нас талоны.
И мне дали».
«И у меня впервые в жизни случилось… Наше… Женское… Увидела я у себя кровь, как заору:
— Меня ранило…
В разведке с нами был фельдшер, уже пожилой мужчина. Он ко мне:
— Куда ранило?
— Не знаю куда… Но кровь…
Мне он, как отец, все рассказал… Я ходила в разведку после войны лет пятнадцать. Каждую ночь. И сны такие: то у меня автомат отказал, то нас окружили. Просыпаешься — зубы скрипят. Вспоминаешь — где ты? Там или здесь?»
«Уезжала я на фронт материалисткой. Атеисткой. Хорошей советской школьницей уехала, которую хорошо учили. А там… Там я стала молиться… Я всегда молилась перед боем, читала свои молитвы. Слова простые… Мои слова… Смысл один, чтобы я вернулась к маме и папе. Настоящих молитв я не знала, и не читала Библию. Никто не видел, как я молилась. Я — тайно. Украдкой молилась. Осторожно. Потому что… Мы были тогда другие, тогда жили другие люди. Вы — понимаете?»
«Формы на нас нельзя было напастись: всегда в крови. Мой первый раненый — старший лейтенант Белов, мой последний раненый — Сергей Петрович Трофимов, сержант минометного взвода. В семидесятом году он приезжал ко мне в гости, и дочерям я показала его раненую голову, на которой и сейчас большой шрам. Всего из-под огня я вынесла четыреста восемьдесят одного раненого. Кто-то из журналистов подсчитал: целый стрелковый батальон… Таскали на себе мужчин, в два-три раза тяжелее нас. А раненые они еще тяжелее. Его самого тащишь и его оружие, а на нем еще шинель, сапоги. Взвалишь на себя восемьдесят килограммов и тащишь. Сбросишь… Идешь за следующим, и опять семьдесят-восемьдесят килограммов… И так раз пять-шесть за одну атаку. А в тебе самой сорок восемь килограммов — балетный вес. Сейчас уже не верится…»
— Меня ранило…
В разведке с нами был фельдшер, уже пожилой мужчина. Он ко мне:
— Куда ранило?
— Не знаю куда… Но кровь…
Мне он, как отец, все рассказал… Я ходила в разведку после войны лет пятнадцать. Каждую ночь. И сны такие: то у меня автомат отказал, то нас окружили. Просыпаешься — зубы скрипят. Вспоминаешь — где ты? Там или здесь?»
«Уезжала я на фронт материалисткой. Атеисткой. Хорошей советской школьницей уехала, которую хорошо учили. А там… Там я стала молиться… Я всегда молилась перед боем, читала свои молитвы. Слова простые… Мои слова… Смысл один, чтобы я вернулась к маме и папе. Настоящих молитв я не знала, и не читала Библию. Никто не видел, как я молилась. Я — тайно. Украдкой молилась. Осторожно. Потому что… Мы были тогда другие, тогда жили другие люди. Вы — понимаете?»
«Формы на нас нельзя было напастись: всегда в крови. Мой первый раненый — старший лейтенант Белов, мой последний раненый — Сергей Петрович Трофимов, сержант минометного взвода. В семидесятом году он приезжал ко мне в гости, и дочерям я показала его раненую голову, на которой и сейчас большой шрам. Всего из-под огня я вынесла четыреста восемьдесят одного раненого. Кто-то из журналистов подсчитал: целый стрелковый батальон… Таскали на себе мужчин, в два-три раза тяжелее нас. А раненые они еще тяжелее. Его самого тащишь и его оружие, а на нем еще шинель, сапоги. Взвалишь на себя восемьдесят килограммов и тащишь. Сбросишь… Идешь за следующим, и опять семьдесят-восемьдесят килограммов… И так раз пять-шесть за одну атаку. А в тебе самой сорок восемь килограммов — балетный вес. Сейчас уже не верится…»
«Я потом стала командиром отделения. Все отделение из молодых мальчишек. Мы целый день на катере. Катер небольшой, там нет никаких гальюнов. Ребятам по необходимости можно через борт, и все. Ну, а как мне? Пару раз я до того дотерпелась, что прыгнула прямо за борт и плаваю. Они кричат: «Старшина за бортом!» Вытащат. Вот такая элементарная мелочь… Но какая это мелочь? Я потом лечилась…
«Вернулась с войны седая. Двадцать один год, а я вся беленькая. У меня тяжелое ранение было, контузия, я плохо слышала на одно ухо. Мама меня встретила словами: «Я верила, что ты придешь. Я за тебя молилась день и ночь». Брат на фронте погиб. Она плакала: «Одинаково теперь — рожай девочек или мальчиков».
«А я другое скажу… Самое страшное для меня на войне — носить мужские трусы. Вот это было страшно. И это мне как-то… Я не выражусь… Ну, во-первых, очень некрасиво… Ты на войне, собираешься умереть за Родину, а на тебе мужские трусы. В общем, ты выглядишь смешно. Нелепо. Мужские трусы тогда носили длинные. Широкие. Шили из сатина. Десять девочек в нашей землянке, и все они в мужских трусах. О, Боже мой! Зимой и летом. Четыре года… Перешли советскую границу… Добивали, как говорил на политзанятиях наш комиссар, зверя в его собственной берлоге. Возле первой польской деревни нас переодели, выдали новое обмундирование и… И! И! И! Привезли в первый раз женские трусы и бюстгальтеры. За всю войну в первый раз. Ха-а-а… Ну, понятно… Мы увидели нормальное женское белье… Почему не смеешься? Плачешь… Ну, почему?»
«Вернулась с войны седая. Двадцать один год, а я вся беленькая. У меня тяжелое ранение было, контузия, я плохо слышала на одно ухо. Мама меня встретила словами: «Я верила, что ты придешь. Я за тебя молилась день и ночь». Брат на фронте погиб. Она плакала: «Одинаково теперь — рожай девочек или мальчиков».
«А я другое скажу… Самое страшное для меня на войне — носить мужские трусы. Вот это было страшно. И это мне как-то… Я не выражусь… Ну, во-первых, очень некрасиво… Ты на войне, собираешься умереть за Родину, а на тебе мужские трусы. В общем, ты выглядишь смешно. Нелепо. Мужские трусы тогда носили длинные. Широкие. Шили из сатина. Десять девочек в нашей землянке, и все они в мужских трусах. О, Боже мой! Зимой и летом. Четыре года… Перешли советскую границу… Добивали, как говорил на политзанятиях наш комиссар, зверя в его собственной берлоге. Возле первой польской деревни нас переодели, выдали новое обмундирование и… И! И! И! Привезли в первый раз женские трусы и бюстгальтеры. За всю войну в первый раз. Ха-а-а… Ну, понятно… Мы увидели нормальное женское белье… Почему не смеешься? Плачешь… Ну, почему?»
«В восемнадцать лет на Курской Дуге меня наградили медалью «За боевые заслуги» и орденом Красной Звезды, в девятнадцать лет — орденом Отечественной войны второй степени. Когда прибывало новое пополнение, ребята были все молодые, конечно, они удивлялись. Им тоже по восемнадцать-девятнадцать лет, и они с насмешкой спрашивали: «А за что ты получила свои медали?» или «А была ли ты в бою?» Пристают с шуточками: «А пули пробивают броню танка?» Одного такого я потом перевязывала на поле боя, под обстрелом, я и фамилию его запомнила — Щеголеватых. У него была перебита нога. Я ему шину накладываю, а он у меня прощения просит: «Сестричка, прости, что я тебя тогда обидел…»
«Ехали много суток... Вышли с девочками на какой-то станции с ведром, чтобы воды набрать. Оглянулись и ахнули: один за одним шли составы, и там одни девушки. Поют. Машут нам - кто косынками, кто пилотками. Стало понятно: мужиков не хватает, полегли они, в земле. Или в плену. Теперь мы вместо них... Мама написала мне молитву. Я положила ее в медальон. Может, и помогло - я вернулась домой. Я перед боем медальон целовала...»
«Она заслонила от осколка мины любимого человека. Осколки летят - это какие-то доли секунды... Как она успела? Она спасла лейтенанта Петю Бойчевского, она его любила. И он остался жить. Через тридцать лет Петя Бойчевский приехал из Краснодара и нашел меня на нашей фронтовой встрече, и все это мне рассказал. Мы съездили с ним в Борисов и разыскали ту поляну, где Тоня погибла. Он взял землю с ее могилы... Нес и целовал... Было нас пять, конаковских девчонок... А одна я вернулась к маме...»
«Ехали много суток... Вышли с девочками на какой-то станции с ведром, чтобы воды набрать. Оглянулись и ахнули: один за одним шли составы, и там одни девушки. Поют. Машут нам - кто косынками, кто пилотками. Стало понятно: мужиков не хватает, полегли они, в земле. Или в плену. Теперь мы вместо них... Мама написала мне молитву. Я положила ее в медальон. Может, и помогло - я вернулась домой. Я перед боем медальон целовала...»
«Она заслонила от осколка мины любимого человека. Осколки летят - это какие-то доли секунды... Как она успела? Она спасла лейтенанта Петю Бойчевского, она его любила. И он остался жить. Через тридцать лет Петя Бойчевский приехал из Краснодара и нашел меня на нашей фронтовой встрече, и все это мне рассказал. Мы съездили с ним в Борисов и разыскали ту поляну, где Тоня погибла. Он взял землю с ее могилы... Нес и целовал... Было нас пять, конаковских девчонок... А одна я вернулась к маме...»
«И вот я командир орудия. И, значит, меня - в тысяча триста пятьдесят седьмой зенитный полк. Первое время из носа и ушей кровь шла, расстройство желудка наступало полное... Горло пересыхало до рвоты... Ночью еще не так страшно, а днем очень страшно. Кажется, что самолет прямо на тебя летит, именно на твое орудие. На тебя таранит! Это один миг... Сейчас он всю, всю тебя превратит ни во что. Все - конец!»
«Пока он слышит... До последнего момента говоришь ему, что нет-нет, разве можно умереть. Целуешь его, обнимаешь: что ты, что ты? Он уже мертвый, глаза в потолок, а я ему что-то еще шепчу... Успокаиваю... Фамилии вот стерлись, ушли из памяти, а лица остались...»
«У нас попала в плен медсестра... Через день, когда мы отбили ту деревню, везде валялись мертвые лошади, мотоциклы, бронетранспортеры. Нашли ее: глаза выколоты, грудь отрезана... Ее посадили на кол... Мороз, и она белая-белая, и волосы все седые. Ей было девятнадцать лет. В рюкзаке у нее мы нашли письма из дома и резиновую зеленую птичку. Детскую игрушку...»
«Под Севском немцы атаковали нас по семь-восемь раз в день. И я еще в этот день выносила раненых с их оружием. К последнему подползла, а у него рука совсем перебита. Болтается на кусочках... На жилах... В кровище весь... Ему нужно срочно отрезать руку, чтобы перевязать. Иначе никак. А у меня нет ни ножа, ни ножниц. Сумка телепалась-телепалась на боку, и они выпали. Что делать? И я зубами грызла эту мякоть. Перегрызла, забинтовала... Бинтую, а раненый: "Скорей, сестра. Я еще повоюю". В горячке...»
«Пока он слышит... До последнего момента говоришь ему, что нет-нет, разве можно умереть. Целуешь его, обнимаешь: что ты, что ты? Он уже мертвый, глаза в потолок, а я ему что-то еще шепчу... Успокаиваю... Фамилии вот стерлись, ушли из памяти, а лица остались...»
«У нас попала в плен медсестра... Через день, когда мы отбили ту деревню, везде валялись мертвые лошади, мотоциклы, бронетранспортеры. Нашли ее: глаза выколоты, грудь отрезана... Ее посадили на кол... Мороз, и она белая-белая, и волосы все седые. Ей было девятнадцать лет. В рюкзаке у нее мы нашли письма из дома и резиновую зеленую птичку. Детскую игрушку...»
«Под Севском немцы атаковали нас по семь-восемь раз в день. И я еще в этот день выносила раненых с их оружием. К последнему подползла, а у него рука совсем перебита. Болтается на кусочках... На жилах... В кровище весь... Ему нужно срочно отрезать руку, чтобы перевязать. Иначе никак. А у меня нет ни ножа, ни ножниц. Сумка телепалась-телепалась на боку, и они выпали. Что делать? И я зубами грызла эту мякоть. Перегрызла, забинтовала... Бинтую, а раненый: "Скорей, сестра. Я еще повоюю". В горячке...»
«Я всю войну боялась, чтобы ноги не покалечило. У меня красивые были ноги. Мужчине - что? Ему не так страшно, если даже ноги потеряет. Все равно - герой. Жених! А женщину покалечит, так это судьба ее решится. Женская судьба...»
«Мужчины разложат костер на остановке, трясут вшей, сушатся. А нам где? Побежим за какое-нибудь укрытие, там и раздеваемся. У меня был свитерочек вязаный, так вши сидели на каждом миллиметре, в каждой петельке. Посмотришь, затошнит. Вши бывают головные, платяные, лобковые... У меня были они все...»
«Мы стремились... Мы не хотели, чтобы о нас говорили: "Ах, эти женщины!" И старались больше, чем мужчины, мы еще должны были доказать, что не хуже мужчин. А к нам долго было высокомерное, снисходительное отношение: "Навоюют эти бабы..."»
«Три раза раненая и три раза контуженная. На войне кто о чем мечтал: кто домой вернуться, кто дойти до Берлина, а я об одном загадывала - дожить бы до дня рождения, чтобы мне исполнилось восемнадцать лет. Почему-то мне страшно было умереть раньше, не дожить даже до восемнадцати. Ходила я в брюках, в пилотке, всегда оборванная, потому что всегда на коленках ползешь, да еще под тяжестью раненого. Не верилось, что когда-нибудь можно будет встать и идти по земле, а не ползти. Это мечта была!»
«Мужчины разложат костер на остановке, трясут вшей, сушатся. А нам где? Побежим за какое-нибудь укрытие, там и раздеваемся. У меня был свитерочек вязаный, так вши сидели на каждом миллиметре, в каждой петельке. Посмотришь, затошнит. Вши бывают головные, платяные, лобковые... У меня были они все...»
«Мы стремились... Мы не хотели, чтобы о нас говорили: "Ах, эти женщины!" И старались больше, чем мужчины, мы еще должны были доказать, что не хуже мужчин. А к нам долго было высокомерное, снисходительное отношение: "Навоюют эти бабы..."»
«Три раза раненая и три раза контуженная. На войне кто о чем мечтал: кто домой вернуться, кто дойти до Берлина, а я об одном загадывала - дожить бы до дня рождения, чтобы мне исполнилось восемнадцать лет. Почему-то мне страшно было умереть раньше, не дожить даже до восемнадцати. Ходила я в брюках, в пилотке, всегда оборванная, потому что всегда на коленках ползешь, да еще под тяжестью раненого. Не верилось, что когда-нибудь можно будет встать и идти по земле, а не ползти. Это мечта была!»
«Идем... Человек двести девушек, а сзади человек двести мужчин. Жара стоит. Жаркое лето. Марш бросок - тридцать километров. Жара дикая... И после нас красные пятна на песке... Следы красные... Ну, дела эти... Наши... Как ты тут что спрячешь? Солдаты идут следом и делают вид, что ничего не замечают... Не смотрят под ноги... Брюки на нас засыхали, как из стекла становились. Резали. Там раны были, и все время слышался запах крови. Нам же ничего не выдавали... Мы сторожили: когда солдаты повесят на кустах свои рубашки. Пару штук стащим... Они потом уже догадывались, смеялись: "Старшина, дай нам другое белье. Девушки наше забрали". Ваты и бинтов для раненых не хватало... А не то, что... Женское белье, может быть, только через два года появилось. В мужских трусах ходили и майках... Ну, идем... В сапогах! Ноги тоже сжарились. Идем... К переправе, там ждут паромы. Добрались до переправы, и тут нас начали бомбить. Бомбежка страшнейшая, мужчины - кто куда прятаться. Нас зовут... А мы бомбежки не слышим, нам не до бомбежки, мы скорее в речку. К воде... Вода! Вода! И сидели там, пока не отмокли... Под осколками... Вот оно... Стыд был страшнее смерти. И несколько девчонок в воде погибло...»
«Мы были счастливы, когда доставали котелок воды вымыть голову. Если долго шли, искали мягкой травы. Рвали ее и ноги... Ну, понимаете, травой смывали... Мы же свои особенности имели, девчонки... Армия об этом не подумала... Ноги у нас зеленые были... Хорошо, если старшина был пожилой человек и все понимал, не забирал из вещмешка лишнее белье, а если молодой, обязательно выбросит лишнее. А какое оно лишнее для девчонок, которым надо бывает два раза в день переодеться. Мы отрывали рукава от нижних рубашек, а их ведь только две. Это только четыре рукава...»
«Мы были счастливы, когда доставали котелок воды вымыть голову. Если долго шли, искали мягкой травы. Рвали ее и ноги... Ну, понимаете, травой смывали... Мы же свои особенности имели, девчонки... Армия об этом не подумала... Ноги у нас зеленые были... Хорошо, если старшина был пожилой человек и все понимал, не забирал из вещмешка лишнее белье, а если молодой, обязательно выбросит лишнее. А какое оно лишнее для девчонок, которым надо бывает два раза в день переодеться. Мы отрывали рукава от нижних рубашек, а их ведь только две. Это только четыре рукава...»
«Как нас встретила Родина? Без рыданий не могу... Сорок лет прошло, а до сих пор щеки горят. Мужчины молчали, а женщины... Они кричали нам: "Знаем, чем вы там занимались! Завлекали молодыми п... наших мужиков. Фронтовые б... Сучки военные..." Оскорбляли по-всякому... Словарь русский богатый...
Провожает меня парень с танцев, мне вдруг плохо-плохо, сердце затарахтит. Иду-иду и сяду в сугроб. "Что с тобой?" - "Да ничего. Натанцевалась". А это - мои два ранения... Это - война... А надо учиться быть нежной. Быть слабой и хрупкой, а ноги в сапогах разносились - сороковой размер. Непривычно, чтобы кто-то меня обнял. Привыкла сама отвечать за себя. Ласковых слов ждала, но их не понимала. Они мне, как детские. На фронте среди мужчин - крепкий русский мат. К нему привыкла. Подруга меня учила, она в библиотеке работала: "Читай стихи. Есенина читай"».
«Ноги пропали... Ноги отрезали... Спасали меня там же, в лесу... Операция была в самых примитивных условиях. Положили на стол оперировать, и даже йода не было, простой пилой пилили ноги, обе ноги... Положили на стол, и нет йода. За шесть километров в другой партизанский отряд поехали за йодом, а я лежу на столе. Без наркоза. Без... Вместо наркоза - бутылка самогонки. Ничего не было, кроме обычной пилы... Столярной... У нас был хирург, он сам тоже без ног, он говорил обо мне, это другие врачи передали: "Я преклоняюсь перед ней. Я столько мужчин оперировал, но таких не видел. Не вскрикнет". Я держалась... Я привыкла быть на людях сильной...»
«Муж был старшим машинистом, а я машинистом. Четыре года в теплушке ездили, и сын вместе с нами. Он у меня за всю войну даже кошку не видел. Когда поймал под Киевом кошку, наш состав страшно бомбили, налетело пять самолетов, а он обнял ее: "Кисанька милая, как я рад, что я тебя увидел. Я не вижу никого, ну, посиди со мной. Дай я тебя поцелую". Ребенок... У ребенка все должно быть детское... Он засыпал со словами: "Мамочка, у нас есть кошка. У нас теперь настоящий дом"».
Провожает меня парень с танцев, мне вдруг плохо-плохо, сердце затарахтит. Иду-иду и сяду в сугроб. "Что с тобой?" - "Да ничего. Натанцевалась". А это - мои два ранения... Это - война... А надо учиться быть нежной. Быть слабой и хрупкой, а ноги в сапогах разносились - сороковой размер. Непривычно, чтобы кто-то меня обнял. Привыкла сама отвечать за себя. Ласковых слов ждала, но их не понимала. Они мне, как детские. На фронте среди мужчин - крепкий русский мат. К нему привыкла. Подруга меня учила, она в библиотеке работала: "Читай стихи. Есенина читай"».
«Ноги пропали... Ноги отрезали... Спасали меня там же, в лесу... Операция была в самых примитивных условиях. Положили на стол оперировать, и даже йода не было, простой пилой пилили ноги, обе ноги... Положили на стол, и нет йода. За шесть километров в другой партизанский отряд поехали за йодом, а я лежу на столе. Без наркоза. Без... Вместо наркоза - бутылка самогонки. Ничего не было, кроме обычной пилы... Столярной... У нас был хирург, он сам тоже без ног, он говорил обо мне, это другие врачи передали: "Я преклоняюсь перед ней. Я столько мужчин оперировал, но таких не видел. Не вскрикнет". Я держалась... Я привыкла быть на людях сильной...»
«Муж был старшим машинистом, а я машинистом. Четыре года в теплушке ездили, и сын вместе с нами. Он у меня за всю войну даже кошку не видел. Когда поймал под Киевом кошку, наш состав страшно бомбили, налетело пять самолетов, а он обнял ее: "Кисанька милая, как я рад, что я тебя увидел. Я не вижу никого, ну, посиди со мной. Дай я тебя поцелую". Ребенок... У ребенка все должно быть детское... Он засыпал со словами: "Мамочка, у нас есть кошка. У нас теперь настоящий дом"».
«Лежит на траве Аня Кабурова... Наша связистка. Она умирает - пуля попала в сердце. В это время над нами пролетает клин журавлей. Все подняли головы к небу, и она открыла глаза. Посмотрела: "Как жаль, девочки". Потом помолчала и улыбнулась нам: "Девочки, неужели я умру?" В это время бежит наш почтальон, наша Клава, она кричит: "Не умирай! Не умирай! Тебе письмо из дома..." Аня не закрывает глаза, она ждет... Наша Клава села возле нее, распечатала конверт. Письмо от мамы: "Дорогая моя, любимая доченька..." Возле меня стоит врач, он говорит: "Это - чудо. Чудо!! Она живет вопреки всем законам медицины..."
Дочитали письмо... И только тогда Аня закрыла глаза...»
«Пробыла я у него один день, второй и решаю: "Иди в штаб и докладывай. Я с тобой здесь останусь". Он пошел к начальству, а я не дышу: ну, как скажут, чтобы в двадцать четыре часа ноги ее не было? Это же фронт, это понятно. И вдруг вижу - идет в землянку начальство: майор, полковник. Здороваются за руку все. Потом, конечно, сели мы в землянке, выпили, и каждый сказал свое слово, что жена нашла мужа в траншее, это же настоящая жена, документы есть. Это же такая женщина! Дайте посмотреть на такую женщину! Они такие слова говорили, они все плакали. Я тот вечер всю жизнь вспоминаю...»
«Под Сталинградом... Тащу я двух раненых. Одного протащу - оставляю, потом - другого. И так тяну их по очереди, потому что очень тяжелые раненые, их нельзя оставлять, у обоих, как это проще объяснить, высоко отбиты ноги, они истекают кровью. Тут минута дорога, каждая минута. И вдруг, когда я подальше от боя отползла, меньше стало дыма, вдруг я обнаруживаю, что тащу одного нашего танкиста и одного немца... Я была в ужасе: там наши гибнут, а я немца спасаю. Я была в панике... Там, в дыму, не разобралась... Вижу: человек умирает, человек кричит... А-а-а... Они оба обгоревшие, черные. Одинаковые. А тут я разглядела: чужой медальон, чужие часы, все чужое. Эта форма проклятая. И что теперь? Тяну нашего раненого и думаю: "Возвращаться за немцем или нет?" Я понимала, что если я его оставлю, то он скоро умрет. От потери крови... И я поползла за ним. Я продолжала тащить их обоих... Это же Сталинград... Самые страшные бои. Самые-самые... Не может быть одно сердце для ненависти, а второе - для любви. У человека оно одно».
«Моя подруга... Не буду называть ее фамилии, вдруг обидится... Военфельдшер... Трижды ранена. Кончилась война, поступила в медицинский институт. Никого из родных она не нашла, все погибли. Страшно бедствовала, мыла по ночам подъезды, чтобы прокормиться. Но никому не признавалась, что инвалид войны и имеет льготы, все документы порвала. Я спрашиваю: "Зачем ты порвала?" Она плачет: "А кто бы меня замуж взял?" - "Ну, что же, - говорю, - правильно сделала". Еще громче плачет: "Мне бы эти бумажки теперь пригодились. Болею тяжело". Представляете? Плачет».
«Это потом чествовать нас стали, через тридцать лет... Приглашать на встречи... А первое время мы таились, даже награды не носили. Мужчины носили, а женщины нет. Мужчины - победители, герои, женихи, у них была война, а на нас смотрели совсем другими глазами. Совсем другими... У нас, скажу я вам, забрали победу... Победу с нами не разделили. И было обидно... Непонятно...»
«Первая медаль "За отвагу"... Начался бой. Огонь шквальный. Солдаты залегли. Команда: "Вперед! За Родину!", а они лежат. Опять команда, опять лежат. Я сняла шапку, чтобы видели: девчонка поднялась... И они все встали, и мы пошли в бой...»
Дочитали письмо... И только тогда Аня закрыла глаза...»
«Пробыла я у него один день, второй и решаю: "Иди в штаб и докладывай. Я с тобой здесь останусь". Он пошел к начальству, а я не дышу: ну, как скажут, чтобы в двадцать четыре часа ноги ее не было? Это же фронт, это понятно. И вдруг вижу - идет в землянку начальство: майор, полковник. Здороваются за руку все. Потом, конечно, сели мы в землянке, выпили, и каждый сказал свое слово, что жена нашла мужа в траншее, это же настоящая жена, документы есть. Это же такая женщина! Дайте посмотреть на такую женщину! Они такие слова говорили, они все плакали. Я тот вечер всю жизнь вспоминаю...»
«Под Сталинградом... Тащу я двух раненых. Одного протащу - оставляю, потом - другого. И так тяну их по очереди, потому что очень тяжелые раненые, их нельзя оставлять, у обоих, как это проще объяснить, высоко отбиты ноги, они истекают кровью. Тут минута дорога, каждая минута. И вдруг, когда я подальше от боя отползла, меньше стало дыма, вдруг я обнаруживаю, что тащу одного нашего танкиста и одного немца... Я была в ужасе: там наши гибнут, а я немца спасаю. Я была в панике... Там, в дыму, не разобралась... Вижу: человек умирает, человек кричит... А-а-а... Они оба обгоревшие, черные. Одинаковые. А тут я разглядела: чужой медальон, чужие часы, все чужое. Эта форма проклятая. И что теперь? Тяну нашего раненого и думаю: "Возвращаться за немцем или нет?" Я понимала, что если я его оставлю, то он скоро умрет. От потери крови... И я поползла за ним. Я продолжала тащить их обоих... Это же Сталинград... Самые страшные бои. Самые-самые... Не может быть одно сердце для ненависти, а второе - для любви. У человека оно одно».
«Моя подруга... Не буду называть ее фамилии, вдруг обидится... Военфельдшер... Трижды ранена. Кончилась война, поступила в медицинский институт. Никого из родных она не нашла, все погибли. Страшно бедствовала, мыла по ночам подъезды, чтобы прокормиться. Но никому не признавалась, что инвалид войны и имеет льготы, все документы порвала. Я спрашиваю: "Зачем ты порвала?" Она плачет: "А кто бы меня замуж взял?" - "Ну, что же, - говорю, - правильно сделала". Еще громче плачет: "Мне бы эти бумажки теперь пригодились. Болею тяжело". Представляете? Плачет».
«Это потом чествовать нас стали, через тридцать лет... Приглашать на встречи... А первое время мы таились, даже награды не носили. Мужчины носили, а женщины нет. Мужчины - победители, герои, женихи, у них была война, а на нас смотрели совсем другими глазами. Совсем другими... У нас, скажу я вам, забрали победу... Победу с нами не разделили. И было обидно... Непонятно...»
«Первая медаль "За отвагу"... Начался бой. Огонь шквальный. Солдаты залегли. Команда: "Вперед! За Родину!", а они лежат. Опять команда, опять лежат. Я сняла шапку, чтобы видели: девчонка поднялась... И они все встали, и мы пошли в бой...»
Все те, кто не верит, и те, кто верит, но гадит...мне нельзя писать свои мысли, т.к. у нас демократия...главное!!!, что вы поняли...
Все проблемы человечества, рождаются, в одой-двух головах. Но расплачиваются все.
Но те, головы, которые рождают проблемы,
чаше остаются живыми и с прибылью.
Кто там меня минусовал за Алексиевич? Вот она вам, жрите полной мерой, в этой лекции Нобелевской все ее отношение к вам, русские.
http://www.nobelprize.org/nobel_prizes/literature/laureates/2015/alexievich-lecture_ry.htmlhttp://www.nobelprize.org/nobel_prizes/literature/laureates/2015/alexievich-lecture_ry.html
Супер!!! обязательно прочту полностью!!!
На второй фотографии у девушки с медицинской сумкой с погонами старшины на рукаве шеврон с двумя перекрещенными пушками. Знаете, что это ?
Отличительный знак истребительно-противотанкового артиллерийского подразделения. Их считали смертниками. И не без оснований. Такие части бросали затыкать танковые прорывы противника. Работа противотанкистов - стрельба прямой наводкой по танкам с открытых позиций, под огнем противника. Потери в этих частях были страшными...
Низкий поклон тебе, старшина.
да, ромбик с пушками - жизнь короткая...
Ну вот, товарищ Jane, как объяснить Бобру, зачем наши женщины жертвовали собой? Объясните ему, что во время войны существуют исключительные ситуации.
Почему бы такому Бобру не попытаться самому стать на место Сталина - вот он-то уж точно сделал всё правильно, вообще без проблем, всё как по маслу. Остановил бы немцев в приграничном сражении, быстро бы перешёл в контрнаступление и самолично лихой атакой взял бы Берлин.
Да?
Как говорят, что в стране масса людей, которые знают, как управлять страной, но к сожалению они уже работают таксистами и манагерами в офисах.
На войне идёт война - убийства, кровь, обман. Почитайте начало третьего тома "Войны и мира". Сталин обязан был послать людей на смерть. Это диалектика жизни. Это высшая ответственность руководителя подобного ранга. Если он этого не сделает, то он предаст свой народ. Как Виши, например. Просто отказался сопротивляться дальше - и всё.
И наши женщины страдали, им было адски плохо. Но их страдания невозможно отделить от контекста жизни всей страны, от страданий всего народа.
Вы бы хотели, чтобы страданий было меньше? Тогда вам надо встать на место Сталина и призвать людей к капитуляции.
Вы бы так поступили?
"Знаешь, сколько было уничтожено самолётов ВВС СССР в первый день войны? Около 800! И бóльшая часть - на аэродромах" (с)
Это не похоже на правду. Ведь уничтожить самолёт на аэродроме тяжело. Маскировка снижает точность бомбометания. А безвозвратная потеря самолёта - это когда серьёзные повреждения в двигателе при стремительной атаке на аэродром или полное его уничтожение прямым попаданием. ВВС СССР не могла понести таких потерь, ведь именно авиация позволяла отступать Красной армии, сдерживая немцев. Пусть ценой больших потерь, но авиация свои обязанности выполняла.
вы представьте себе - вы сидите в кабине штурмовика, пикирующего на скорости 500км/ч на аэродром. Много вы там разглядите? И потом, советские самолёты (особенно в первые годы войны) были перкалевые. По сути это фанера, обшитая тряпками. Даже если корпус разорвёт снарядами, то залатать его будет несложно. Кстати, самолёт даже с рваным корпусом может вести боевую работу. Не так эффективно как с нормальным, но может. Другое дело, если вы серьёзно повредите мотор и в этот момент в сторону аэродрома наступает ваша пехота - тогда просто не хватит времени исправить повреждения. Кроме того - двигатели у многих самолётов стояли воздушного охлаждения, а это значит, что дополнительное отверстие в корпусе двигателя не очень сильно скажется на его работоспособности. В отличии от масляных двигателей. Вы знаете координаты аэродромов, но вы не знаете точное расположение замаскированных самолётов на нём. Кроме того - аэродромы с первых же дней прикрывались зенитным огнём, а это значит, что никто не давал немецким лётчикам по полчаса рассматривать расположение каждой отдельно взятой машины. Я точно не помню сколько было самолётов у Красной армии на 41-ый год, но 800 единиц это едва ли не 2/3. Если бы наша авиация потерпела бы такое сокрушительное поражение, то все отходящие колонны красноармейцев разбомбили бы любфтваффе. Во всяком случае, немецкая авиация не позволяла бы Красной армии оторваться от Вермахта чтобы успеть занять оборонительный рубеж. Но Красная армия отрывалась и занимала рубежи. Потому что наша авиация была весьма активной. Пусть у наших лётчиков не было преимущества в воздухе, но своими действиями они сковывали значительные силы Люфтваффе, не позволяя той выполнять своё основное назначение.
P.S. И если бы авиация Красной армии была бы разбомблена в первые часы войны, то мой дорогой земляк Иванов Иван Иванович ни за что не смог бы совершить свой воздушный таран в первые же часы Великой Отечественной.
Атака на аэродром преследует своей целью не уничтожение техники, а задержку в боевых вылетах. Чем меньше совершит боевых вылетов знаменитый Ил-2, тем меньше "Тигров" он сумеет сжечь. А ведь часто атаки были массированными и рассчитанными лишь на внезапность. А если налетит вражеская авиация во время прорыва, то может сорваться весь замысел. Если она налетит когда войска достигли намеченного рубежа, то это уже не так страшно. Именно для этого и нужны были такие задержки. А уничтожение - это всё байки для школьников. Долго ли из фанеры выпилить новый самолёт? Согласен, это не так просто как я сейчас подразумеваю, но для авиационного завода разве это долго? Посмотрите на ежедневный выпуск боевых машин в любой из дней и вы поймёте, что даже полное уничтожение техники не критично. К тому же, повторюсь, после штурмовки аэродрома её частично восстанавливали. И это было явно больше половины. А посему боевая работа, хотя и сильно усложнялась, но не прекращалась в принципе. А вы думаете почему наши лётчики из построения "тройка" перешли в построение "пара"? А потом когда "пары" уже стали делом обычным они так же порой практиковали и "тройки"? Да всё потому, что не хватало самолётов.
Рассмотрим случай - в эскадрилье осталось 5 машин (можно любое нечётное число, но для простоты остановимся на пяти). ВВС уже давно летают парами. Но это означает, что из эскадрильи будет летать всего 4 машины! А одна будет стоять на приколе - не хватает техники. И потому, чтобы поднять в воздух все 5 машин применяли построение пара + тройка.
Поэтому нужно чётко понимать - штурмовки аэродромов были нередким явлением, но они никогда и ни при каких обстоятельствах не несли в себе цели уничтожить технику. Задержать, усложнить боевую работу, повредить, чтобы поменьше потом истребителей на перехват летало - это запросто. И ради этого стоило рискнуть, влезая под плотный зенитный огонь и завязывая бой с охраной аэродромов. Я вам сейчас говорю именно про ВВС. ПВО - это отдельная тема
Жалко, что мы не видим границ разумного. В заголовке поста написано: "Правда, о которой не принято говорить".
Но не принято не потому, что это запрещённая тема. Просто не надо память предков обсуждать в стиле телепередачи «Здоровье» с Еленой Малышевой.
Не всю войну. Только в 1944 году. Это так, к слову пришлось. Дед был герой.
Ну вот какие мрази минусы ставят, а?
тяжело читать, но надо. отдельный низкий поклон Вам, женщины-фронтовики!
Моя бабушка на Украине (Запорожская область) и её сестры были в оккупации. Днём тяжело работали, а ночью учились, вставляя спички в глаза. Один раз под утро на их многоквартирный дом бомба упала, снесла 2 соседних подъезда, а они так устали, что даже не проснулись
Может меньше будет машин с наклейками "1941-1945 можем повторить", потому что может все это придется повторить.
Не могу с Вами согласиться. Наоборот НАДО рассказывать про ужасы войны, грязь, боль, голод, неимоверные трудности. А то у молодежи складывается впечатление, что война- это увеселительная прогулка.
PS я вас не минусую.
Эти вещи надо знать и изучать, конечно. Но не в таком ключе. Это вульгаризм, это цинизм, это паразитирование на памяти героических предков.
Надо помнить о том, что такое война. А то многие сейчас в стрелялки наиграются и начинают думать, что война это такая же увлекательная игра, где можно сохраниться и загрузиться в любой момент. И что в войне воюют люди, а не зелёные аватары. Нужно помнить о грязи и боли, сочуствовать переживать и прикладывать все усилия, чтобы это не повторилось. Посмотрите на Украину. Они забыли что такое война. И как они теперь живут?! Они сами хотели войны (не все, но многие). Они её получили. Почему? Потому что они забыли что такое война
Диспут затянулся.Говоря правду о страданиях, лишениях на войне, мы ни на йоту не уменьшаем подвиг наших предков, а наоборот это дает повод для осмысливания того что они смогли сделать.
P.S представь, что вот сейчас в эту минуту ты сидишь не в теплом доме сытый с ноутом на коленях, а в сыром окопе на передовой,грязный замерзший голодный.И костер не развести в 500м. враги. Уже подвиг по моим меркамю
Все идёт к тому, что придётся.
Вспомним.
1812.
1914.
1941.
Началось в 2014-м
ОНИ не успокаиваются.
Те, кто из НИХ ПОМНИЛ 1945-й,почти все ушли.
Их, новое поколение, из непуганных и не битых идиотов, хочет реванша.
Значит, хрчешь-не хочешь,а память им придётся обновить.
Не потому, что МЫ хотим, а потому, что ОРИ настаивают.
Тяжело читать...Женщины на Руси всегда были сильнее и мудрее наших мужиков!Вспомните хотя бы Первую мировую войну,когда мужики были трусами и не хотели воевать с немцами,а женщины выполняли их работу...Это были Женские батальоны смерти!Вечная Вам Память и Вечная Вам Слава Дорогие Мои Русские Женщины!
При всём моём уважении к женщинам, я считаю те самы женские батальоны - признаком деградации армии. Неудивительно, что фронт посыпался, если для возбуждения боевого духа "кто-то" придумал такие средства.
Что самое интересное в этой самой деградации виноваты были особи мужского пола,а женщины в это время отдавали свои жизни за отчизну!
Не неси чепухи! Эту хрень тебе Месхиев подсказал? Почитай литературу, да побольше, потом умозаключения строчи. А то посмотрел кино второсортное и сразу профессор. Чмо...
А ты ублюдок!
А вот и нет!
Правда в том,что правдой и не правдой большая часть людей стремилась на фронт.В равной степени и мужчины/мальчики ,и девушки/женщины.
Врали про возраст,и шли воевать наравне со старшим.
Мой дед приписал себе год,и из Блокадного Ленинграда попал на фронт.На Невский "пяточок" и буквально в первом бою был ранен,лишился обеих ног.
Да,про войну он не рассказывал.Было,но оочень скупо.
Ветераны приходившие в школу(да,была такая практика) рассказывали,но разве мы слушали?
Это сейчас я бы задала кучу вопросов,но почти уже некому((
Все привыкли к киношной войне.Привыкли плакать когда, погибли Ромео и Кузнечик.
Но ужас в том,что там по-геройски красивая смерть.Замечательные люди безвременно и страшно рано,и жутко ушли в вечность.Превратились в синие таблички названий улиц.
А смерть на войне ужасна и некоторая художественная окраска в книгах о нейнужна.Она вызывает слезы негодования,страха,ужаса и стойкое убеждение,что такое повторно допускать нельзя.
Иначе все смерти,все эти ушедщие в вечность 27 млн..погибли зря.
Лишний раз напоминание полезно- душа обязанная трудится!
Пусть и с такими подробностями.Даже лучше- так легче понять и прочувствовать.
Надо писать чаще посты о людях той ,страшной, войны.
где ты видишь "жареные факты" и "сенсационность"? первый раз про месячные узнал? сенсация для тебя? иди отдохни ...
Вот очень жаль, что вы так и не поняли, что я говорю не о месячных. Я говорю о способе подачи информации.
Вот такие как вы энтузазисты без тормозов дискредитируют правильные идеи, доводят их до абсурда.
Вам надо работать в идеологии. Я далеко не энтузиаст. Это не подача информации, это - воспоминания женщин, воевавших в ВОВ. И только. А Вы напридумывали невесть что здесь без тормозов.
Вот именно потому, что вы не понимаете, вам опытный человек - то есть я - объясняю лишний раз, что ТАК подавать информацию нельзя.
Выше Бобёр написал свой пост. Объясните ему, что подвиг женщин не мог быть в противоречии с той властью, которая управляла страной во время войны.
Поражают комментарии про не надо грязи, не надо про месячные. Это не детская литература, в конце концов, а книга для взрослых. Менструация - это 15% времени, когда течет кровь, и надо искать тряпки, надо их стирать (вы пробовали отстирывать кровь?), надо терпеть боль, когда засохшая на одежде кровь натирает кожу между ног (вы знаете, какая нежная там кожа?), надо терпеть стыд, что иы грязная и от тебя воняет в том числе и этим, надо терпеть боль (у подростков часто ментсруация проходит болезненно) и да - параллельно воевать.
И как написала одна женщина, что у них украли победу, так и вы крадёте у женщин доблесть, замалчивания "грязные" вещи, те, что что делали их участие в войне еще сложнее.
Мой больной вопрос - это пропаганда и социально-политическая ситуация в стране.
Так что, по-своему где-то вы правы.
Да, тоже удивилась подобным комментариям.Низкий поклон и женщинам и мужчинам- ВСЕМ, кто это прошел.Не знала, что девушек-фронтовичек так встречали на Родине- типа шл*хи, для меня это -шок. Как можно так ?! А про подробности-писать надо, чтоб знали как доставалась Победа. Но, скажем, школьникам и своей дочери я расскажу только часть -ту, официальную. А взрослым адекватным людям - можно и всё, у них отношение не поменяется, а желание "не допустить" будет сильнее. У меня дедушка воевал в пехоте, Крым освобождал- но рассказывал скупо: шли- освободили, был ранен-вернулся в строй..Бабушка сына родила в 41м, дедушка его увидел только в 44м, но прядь его волос (в письме получил) всю войну проносил в нагрудном кармане. И еще рассказывал " Передал шоколад Шуре с оказией, пацан ни разу в жизни и конфет не видел-трудно жили. Бегал-бегал всем похвастался :"Вот, мне папка с фронта прислал!" Потом к матери подошел-"Мам, возьми шоколад, а дай мне лучше картошки"
Мухи и котлеты. Все в кучу
ты уже достал всех со своей пометкой "АНТИ". людям интересно, читают, обсуждают. не навязывай тут свои правила
Я как раз не навязываю. Я как раз сам следую этому правилу, ибо не мною они придуманы. Я лишь исполняю.
интересно
Давай пиши, всегда интересны такие рассказы от первого лица, ну или виде пересказа.
Я была маленькой, когда дед рассказывал о войне, но как большинство детей не воспринимала это и не запоминала, но став старше в моем сознании четко сформировалось, что война-это ад и в большинстве там гибнут и страдают невинные. Поэтому в свои почти тридцать с детской наивностью не понимаю, почему люди развязывают войну, почему одни всегда завидуют другим и стремятся это или отобрать или уничтожить? Почему нельзя жить в мире и решать проблемы мирным путем? Да, вот такой я кот Леопольд))) Желаю всем людям на нашей планете мира и добра)))
Потому что война это само регулятор нашего шарика(Земли то бишь). Видишь, что происходит, когда нету крупной войны? Паразиты(то бишь мы, человеки) начинают активно размножаться. А так как работать ни_х_у_я никто не хочет, а потреб_л_я_д_с_т_в_о_ат_ь - аж за обе щеки и каждый день, то создается ситуация, когда много "лишнего населения". И тогда наши(Земные в смысле) мудрые политики приходят к выводу что "шарик" так долго не сможет, прокормить такую араву и что пора устраивать глобальную "Зачистку"(ну не запретишь-же всем т_р_а_х_а_т_ь_с_я- не поймут). Ну а так как мы(Россия) находимся в аккурат посередине ну и в принципе занимаем добрую треть мира(половину вроде точно нет, но больше всех эт дааа), со всякой полезной разным странам х_у_е_то_й, ископаемой и не очень, то вполне закономерно нам пытаются периодически дать по щам различными способами. Ну а мы совершенно справедливо пытаемся сопротивляться и ответно с_р_а_ть в борщ недругам. Поэтому нам и нельзя жить мирно(тупо не дают ибо много у нас ништяков), а кто леопольд- по закону подлости по щам отхватит первый(тупо не сможет за себя постоять. И дело не в физ силе, а именно в психологической готовности убивать-не сможешь, враг убьет тебя). Такая вот мысль про мир во всем мире и Леопольдов :).
Прости если чем обидел, честно не старался, да и не хотел. Я сам за мир, но готовлюсь к войне(ну насколько это возможно, всеравно когда жахнет- все офигеют).
Хочешь мира, готовься к войне))) По поводу перенаселения согласна, особенно по тому, что не весь генофонд нашей планеты годен для размножения(((
Фишки превратились в последнее время в какое-то говно! Постоянные тупые пиндосовские перепосты или, еще хуже, пиар всяких русофобских жидотварей, вроде этой Алексиевич.
Нам, сидящим в теплых домах, пишущим комменты за монитором, !!!НИКОГДА!!! не понять того, что прошли и испытали эти люди. Будь то женщины или мужчины. Низкий им поклон и вечная память. Человек жив, пока о нем помнят. И если мы не будем помнить и ценить все, что они сделали для нас... Грош нам всем цена. Если бы не они, не было бы нас.