33k
9 лет назад · 5 фото · 22066 просмотров · 85 комментариев
Мне было десять лет (5 фото)
Метки: #больницы #грустная история #жизни
Однажды осенним вечером я вернулся из школы домой и почувствовал, что заболел.
Температура росла день ото дня, становилось все хуже, и, наконец, всего меня охватил жар. Я лежал, закрыв глаза, и просил только пить. Мама моя бегала на рынок за виноградом, гранатами, а потом все стояла на кухне, выдавливая для меня прохладный сок… Я ждал его, «оживал» на минуту, выпивал сок одним огромным, жадным глотком, но вскоре уже вновь закрывал глаза и вытягивался на постели.
Это была инфекционная болезнь крови, к счастью, не самая опасная. Мне стали делать уколы, и как только состояние позволило — отвезли в детскую больницу на Русаковку.
Я помню вечернюю дорогу в «Скорой помощи», помню, как простился с мамой и вслед за какой-то женщиной долго поднимался по больничной лестнице с этажа на этаж. Помню желтые лампы инфекционного отделения: оно было переполнено.
— Проходи сюда, — сказала сестра. — Другого места все равно нет.
Меня ввели в палату, где я увидел одну свободную койку.
Я прошел прямо к ней, лег под одеяло, посмотрел на белый потолок, на кафельные стены палаты, мысленно, про себя позвал «мама, мама» — и беззвучно заплакал…
Это была инфекционная болезнь крови, к счастью, не самая опасная. Мне стали делать уколы, и как только состояние позволило — отвезли в детскую больницу на Русаковку.
Я помню вечернюю дорогу в «Скорой помощи», помню, как простился с мамой и вслед за какой-то женщиной долго поднимался по больничной лестнице с этажа на этаж. Помню желтые лампы инфекционного отделения: оно было переполнено.
— Проходи сюда, — сказала сестра. — Другого места все равно нет.
Меня ввели в палату, где я увидел одну свободную койку.
Я прошел прямо к ней, лег под одеяло, посмотрел на белый потолок, на кафельные стены палаты, мысленно, про себя позвал «мама, мама» — и беззвучно заплакал…
Палата оказалась «девчачья»: моими соседками были две пятиклассницы и очень тихая русоголовая девятилетняя Оля.
Старшие девочки отнеслись ко мне как-то враждебно, и вскоре я понял, что быть один на один со «взрослыми» (как мне тогда казалось) пятиклашками — непростое дело.
В школе у них была, наверное, какая-то война девчонок с мальчишками, и мне от них доставалось. Они все время следили за мной, подражая взрослым, делали замечания, дразнились. Больше всего их раздражало, что я в ответ молчал. Они ждали какого-нибудь скандала, — а его все не было.
Ночью я плохо, долго засыпал. В это время я все тосковал о доме — и смотрел, смотрел на желтую полоску света, протянувшуюся из коридора.
Наконец, глаза начали слипаться, тоска стала забираться куда-то глубоко-глубоко, желтый свет потихоньку задрожал, расплылся…
Вдруг я почувствовал, что по голове течет какая-то холодная жижа — и проснулся. Попробовал рукой — и тут же услышал испуганно-радостный шепот на соседних койках. Я отнял руку. В волосах и на подушке была зубная паста, почти целый тюбик.
Девчонки затихли и следили, что будет дальше. Я встал, подошел к умывальнику. Молча вымыл голову, потом застирал, как умел, подушку, лег в кровать и стал ждать продолжения… Но в палате была тишина.
Случилось так, что на следующий день пятиклассниц куда-то перевели. Однако не прошло и часа, как открылась дверь. Вошла санитарка, со странной интонацией сказала: «Ну, готовьтесь».
И не успели мы с моей соседкой как следует обдумать ее слова, как увидели и услышали НЕЧТО.
Старшие девочки отнеслись ко мне как-то враждебно, и вскоре я понял, что быть один на один со «взрослыми» (как мне тогда казалось) пятиклашками — непростое дело.
В школе у них была, наверное, какая-то война девчонок с мальчишками, и мне от них доставалось. Они все время следили за мной, подражая взрослым, делали замечания, дразнились. Больше всего их раздражало, что я в ответ молчал. Они ждали какого-нибудь скандала, — а его все не было.
Ночью я плохо, долго засыпал. В это время я все тосковал о доме — и смотрел, смотрел на желтую полоску света, протянувшуюся из коридора.
Наконец, глаза начали слипаться, тоска стала забираться куда-то глубоко-глубоко, желтый свет потихоньку задрожал, расплылся…
Вдруг я почувствовал, что по голове течет какая-то холодная жижа — и проснулся. Попробовал рукой — и тут же услышал испуганно-радостный шепот на соседних койках. Я отнял руку. В волосах и на подушке была зубная паста, почти целый тюбик.
Девчонки затихли и следили, что будет дальше. Я встал, подошел к умывальнику. Молча вымыл голову, потом застирал, как умел, подушку, лег в кровать и стал ждать продолжения… Но в палате была тишина.
Случилось так, что на следующий день пятиклассниц куда-то перевели. Однако не прошло и часа, как открылась дверь. Вошла санитарка, со странной интонацией сказала: «Ну, готовьтесь».
И не успели мы с моей соседкой как следует обдумать ее слова, как увидели и услышали НЕЧТО.
Двух-с-половиной-летняя Зоя сразу вернула себе свое «постоянное» имя — Детдомовская. Ее приволокли к нам и повалили на свободную кровать.
— Она — Детдомовская, так что смотрите…, — как-то неопределенно сказала нам сестра.
— А она хоть разговаривать-то умеет? — спросила Оля.
— Я же сказала — она ДЕТДОМОВСКАЯ!
Мы с ужасом смотрели, как извивается, борясь с санитарками, детдомовская — бритое наголо, истерично воющее существо, как изо всех сил пытается сползти на пол…
— Ты что! На кровать спать?!
Детдомовскую мгновенно выпускают, она мочится на линолеумном полу и воет сорванным, как будто даже прокуренным голосом — но все равно очень громко и жутко. Полы ее казенного халата темнеют, намокая. Она сидит прямо в луже мочи и колотит ногами и руками.
— Чего же делать-то с ней? — спрашиваю я санитарку.
— Да ничего. Скоро или надоест ей или устанет.
Детдомовскую поднимают и кладут на кровать, пол вытирают. Та затихает на пять минут. Но как только взрослые уходят, Зоя снова сползает вниз, опять мочится и опять воет. Борьба возобновляется раз за разом и тянется до отбоя. Когда к ней подходят — сестры, санитарки — унылый вой сменяется истошным, диким визгом.
— Ее там, наверное, били, — говорит Оля.
— Где? В детдоме?
Детдомовская, сидя в луже, начинает раскачиваться и ныть, как бы причитая. Она будет сидеть так каждый вечер, до и после отбоя. Спать она почему-то привыкла днем.
— Она — Детдомовская, так что смотрите…, — как-то неопределенно сказала нам сестра.
— А она хоть разговаривать-то умеет? — спросила Оля.
— Я же сказала — она ДЕТДОМОВСКАЯ!
Мы с ужасом смотрели, как извивается, борясь с санитарками, детдомовская — бритое наголо, истерично воющее существо, как изо всех сил пытается сползти на пол…
— Ты что! На кровать спать?!
Детдомовскую мгновенно выпускают, она мочится на линолеумном полу и воет сорванным, как будто даже прокуренным голосом — но все равно очень громко и жутко. Полы ее казенного халата темнеют, намокая. Она сидит прямо в луже мочи и колотит ногами и руками.
— Чего же делать-то с ней? — спрашиваю я санитарку.
— Да ничего. Скоро или надоест ей или устанет.
Детдомовскую поднимают и кладут на кровать, пол вытирают. Та затихает на пять минут. Но как только взрослые уходят, Зоя снова сползает вниз, опять мочится и опять воет. Борьба возобновляется раз за разом и тянется до отбоя. Когда к ней подходят — сестры, санитарки — унылый вой сменяется истошным, диким визгом.
— Ее там, наверное, били, — говорит Оля.
— Где? В детдоме?
Детдомовская, сидя в луже, начинает раскачиваться и ныть, как бы причитая. Она будет сидеть так каждый вечер, до и после отбоя. Спать она почему-то привыкла днем.
Глухая ночь. Медперсонал давно устал возиться с Зоей, и она теперь «поет» по-волчьи «спокойно», без помех, сидя на линолеуме в своей луже.
Я не могу заснуть, точнее, я просто не в состоянии спать в то время, когда не спит она. Я равнодушно смотрю на желтый свет, проникающий в палату, и уже ни о чем не думаю: ни о доме, ни о больнице. Я только хочу, чтобы она перестала плакать, чтобы ЭТО когда-нибудь кончилось!
Ольга из своего угла что-то говорит мне. Я не могу понять — что. Я устал. Я не могу заснуть. Ольга в темноте встает и зачем-то подходит к луже. Я верчусь на кровати и отчаянно пытаюсь закрыть глаза и заснуть. Но глаза не смыкаются, и я смотрю на желтые фигуры посреди палаты.
Оля сидит на корточках и тихонько-тихонько шепчет. Потом слышится какая-то мелодия — поет что ли?
Оля пытается говорить с детдомовской — та отвечает тоскливым, печальным воем. Звуки сплетаются: то унылые рыдания Зои, то тихий Олин голос, спокойный, переходящий в шепот, снова поскуливание, и опять — очень ласковый голос Оли.
Один только тихий Олин голос…
Я никогда до того времени не знал, что у девчонки может быть такой хороший голос!…
Я чувствую, что я сам тоже очень хочу слушать, КАК она говорит все это: «Маленькая моя… Малышка моя… Самая лучшая девочка… Хорошая моя, Зоенька, радость моя… Хорошая наша девочка, самая любимая — хочешь ко мне? Хочешь на ручки? На ручки пойдешь? Пойдешь к нам с Андреем?»
Зоя неподвижно смотрит Оле прямо в лицо, как зачарованная. Оля осторожно протягивает руки и осторожно берет девочку на руки. И поднимается. И поворачивается ко мне.
В комнате становится удивительно тихо.
Потом Оля говорит:
— Можно мы сядем к тебе? Без тебя нельзя.
И садится ко мне на кровать. И ребенок лежит в ее руках… «Ей нужны мы двое, оба, — у нее ведь нет ни мамы, ни папы». Оля опускает взгляд и смотрит в девочкины глаза.
— Кто ты у нас? — спрашивает она Зою.
— Зоя, — старательно выговаривает Зоя.
— У тебя есть мама? — спрашивает Оля.
— Нет, — отвечает Зоя, глядя на Олю.
— А папа? — Это кто? — Ты не знаешь?
— Нет, отвечает Зоя и вопросительно смотрит на Олю.
Та прижимает Зою к себе, крепко-крепко, и девочка обнимает Олину шею. А Оля поворачивается ко мне и долго, долго и пристально смотрит на меня. А я? А я — видит Бог, я не помню!… Желтый свет дергается и дрожит в ресницах. Желтый коридорный свет…
Я не могу заснуть, точнее, я просто не в состоянии спать в то время, когда не спит она. Я равнодушно смотрю на желтый свет, проникающий в палату, и уже ни о чем не думаю: ни о доме, ни о больнице. Я только хочу, чтобы она перестала плакать, чтобы ЭТО когда-нибудь кончилось!
Ольга из своего угла что-то говорит мне. Я не могу понять — что. Я устал. Я не могу заснуть. Ольга в темноте встает и зачем-то подходит к луже. Я верчусь на кровати и отчаянно пытаюсь закрыть глаза и заснуть. Но глаза не смыкаются, и я смотрю на желтые фигуры посреди палаты.
Оля сидит на корточках и тихонько-тихонько шепчет. Потом слышится какая-то мелодия — поет что ли?
Оля пытается говорить с детдомовской — та отвечает тоскливым, печальным воем. Звуки сплетаются: то унылые рыдания Зои, то тихий Олин голос, спокойный, переходящий в шепот, снова поскуливание, и опять — очень ласковый голос Оли.
Один только тихий Олин голос…
Я никогда до того времени не знал, что у девчонки может быть такой хороший голос!…
Я чувствую, что я сам тоже очень хочу слушать, КАК она говорит все это: «Маленькая моя… Малышка моя… Самая лучшая девочка… Хорошая моя, Зоенька, радость моя… Хорошая наша девочка, самая любимая — хочешь ко мне? Хочешь на ручки? На ручки пойдешь? Пойдешь к нам с Андреем?»
Зоя неподвижно смотрит Оле прямо в лицо, как зачарованная. Оля осторожно протягивает руки и осторожно берет девочку на руки. И поднимается. И поворачивается ко мне.
В комнате становится удивительно тихо.
Потом Оля говорит:
— Можно мы сядем к тебе? Без тебя нельзя.
И садится ко мне на кровать. И ребенок лежит в ее руках… «Ей нужны мы двое, оба, — у нее ведь нет ни мамы, ни папы». Оля опускает взгляд и смотрит в девочкины глаза.
— Кто ты у нас? — спрашивает она Зою.
— Зоя, — старательно выговаривает Зоя.
— У тебя есть мама? — спрашивает Оля.
— Нет, — отвечает Зоя, глядя на Олю.
— А папа? — Это кто? — Ты не знаешь?
— Нет, отвечает Зоя и вопросительно смотрит на Олю.
Та прижимает Зою к себе, крепко-крепко, и девочка обнимает Олину шею. А Оля поворачивается ко мне и долго, долго и пристально смотрит на меня. А я? А я — видит Бог, я не помню!… Желтый свет дергается и дрожит в ресницах. Желтый коридорный свет…
Мы сидим за столом в нашей палате, все трое. Я во главе стола — и справа, рядышком — Оля с девочкой, рядком. Мы обедаем. Зоя крепко держит ложку и ест. Сама, — внимательно и серьезно глядя, как едим мы.
— На компот, — Оля помогает Зое держать кружку, чтобы не лилось мимо.
— Зоя, что нужно сказать? — говорю я внушительным тоном. — Сьпасиба, — пыхтя, отвечает Зоя. И мы все улыбаемся друг другу.
— Интересно, а как это будет, когда мы станем взрослыми? — спрашивает Оля. Я пожимаю плечами.
***
Как Зою выписали, я не помню. Меня перевели в палату для мальчиков — и Зоя исчезла вдруг, незаметно. А потом, однажды, наша дверь отворилась, заглянула Оля и поманила меня к себе. Я вышел в коридор. Был ровный, серый день.
— Меня выписывают, до свидания, — сказала Оля.
— До свидания, — легко ответил я, поглядев в ее глаза…
Часто я думаю: что стало с нашей Зоей? Жива ли она? Как вернулась она в свою прежнюю, «обычную» жизнь? И не могла ли эта внезапная любовь обмануть, еще более изранить ее?
В жизни случается много-много плохого, но мы об этом почти ничего не помним. Может быть, и у Зои все плохое сотрется из памяти, может, она давно уже не помнит своего детства?
***
А меня иногда навещает та осень…
Из больницы, с дежурства, возвращается моя жена.
— Помнишь того парнишку, у которого саркома? Его сегодня выписали… умирать. Домой. Мать просила выписать — все же дома лучше. Ему девятнадцать.
Моя жена садится поближе.
— А он в Бога не верит… Мы подарили иконку. А дома все-таки лучше?
— Лучше. Будем ужинать?
— Что? Да, будем. А он заплакал! Его мужики всей палатой пошли провожать, говорят «ну ты не болей, поправляйся». А он на них посмотрел так — и вдруг взял и заплакал…
— Но ты… Оля. Все же не плачь, ладно?
— На компот, — Оля помогает Зое держать кружку, чтобы не лилось мимо.
— Зоя, что нужно сказать? — говорю я внушительным тоном. — Сьпасиба, — пыхтя, отвечает Зоя. И мы все улыбаемся друг другу.
— Интересно, а как это будет, когда мы станем взрослыми? — спрашивает Оля. Я пожимаю плечами.
***
Как Зою выписали, я не помню. Меня перевели в палату для мальчиков — и Зоя исчезла вдруг, незаметно. А потом, однажды, наша дверь отворилась, заглянула Оля и поманила меня к себе. Я вышел в коридор. Был ровный, серый день.
— Меня выписывают, до свидания, — сказала Оля.
— До свидания, — легко ответил я, поглядев в ее глаза…
Часто я думаю: что стало с нашей Зоей? Жива ли она? Как вернулась она в свою прежнюю, «обычную» жизнь? И не могла ли эта внезапная любовь обмануть, еще более изранить ее?
В жизни случается много-много плохого, но мы об этом почти ничего не помним. Может быть, и у Зои все плохое сотрется из памяти, может, она давно уже не помнит своего детства?
***
А меня иногда навещает та осень…
Из больницы, с дежурства, возвращается моя жена.
— Помнишь того парнишку, у которого саркома? Его сегодня выписали… умирать. Домой. Мать просила выписать — все же дома лучше. Ему девятнадцать.
Моя жена садится поближе.
— А он в Бога не верит… Мы подарили иконку. А дома все-таки лучше?
— Лучше. Будем ужинать?
— Что? Да, будем. А он заплакал! Его мужики всей палатой пошли провожать, говорят «ну ты не болей, поправляйся». А он на них посмотрел так — и вдруг взял и заплакал…
— Но ты… Оля. Все же не плачь, ладно?
Метки: #больницы #грустная история #жизни
У моего коллеги старшая дочь сейчас офтальмолог, а 11 лет назад, будучи еще студенткой проходила практику в областной больнице, в какой-то день она пришла оттуда домой в шоковом состоянии. Немного придя в себя, она рассказала, что в больницу поступил мальчик, у которого лицо было расцарапано так, что оказались травмированы глаза, пришлось даже делать операцию, но все равно зрение у него осталось сильно посаженным на всю оставшуюся жизнь. А еще этому мальчику выдавили в рот большой тюбик супер клея, так что помимо лицевых и глазных травм у него было химическое отравление и ожог слизистой. Когда этот мальчик отошел от наркоза, его сразу же опросил следователь, но мальчик молчал, как партизан. Удалось его разговорить только детскому психологу. Детский психолог тоже был повергнут в шок. Оказывается этого мальчика родители как-то лишали карманных денег, пока не исправит двойки, а он со своими дружками придумал как раздобыть денег и без помощи родителей. Короче, несколько малолетних шакалят, вооруженных тюбиками с клеем, в одном из торговых центров подкатывали к женщине и требовали денег, дескать , тетенька, дай денег, а то пальто клеем измажем, и ведь мазали, гаденыши, тем, кто денег не давал. А тот мальчик умудрился испачкать клеем очень дорогую шубу одной богатой тетеньке, вот тетенька и психанула. Ту тетеньку так и не нашли (думаю, что и не искали), а тот мальчик уже вырос, но так и остался инвалидом по зрению, он, конечно, видит, но очень-очень плохо.
Мне было 8 (аденойды вырезали). Лежал в общей палате.
Запомнилась одна девочка с пулевым ранением в щеку. Каталась на лыжах и ей пуля на излёте прилетела в голову.
Шрам на щеке на всю жизнь и язык покрамсало.
Я в больничке 2 или 3 дня пробыл(точно не помню), она за это время ни слова не произнесла (по понятным причинам). А я был удивлён её выдержкой. Есть не может, говорить не может, пьёт с трудом, но всё абсолютно без истерик и банальных слёз. Девчонке было лет 9-10. Помню, что звали её Таней.
P.S. По тексту поста... история жалостливая, но скорее всего выдуманная. Литературный стиль в начале и в конце заметно отличается. Пропущено минимум 2-3 абзаца (при краткости повествования это критично).
Как будто Ремарка читал..
да его лучше не читать если только сильно не хочется в депрессию
ИМХО нормально. Вот Сартр - это кошмар какой-то. "Тошноту" не смог осилить. Прочел "Герострата", было дурно.
Настолько трогательно, что даже не хочется думать, правда или нет. Всем добра и хороших родителей.
Вот. Про любовь. Любовь это хорошо.
Не верю... нет, сюжетно может быть так всё и было как автор пишет... не верю ощущениям от рассказа.... автор пытался написать его от лица ребёнка, но это увы плохо ему удалось... чувствуется что пишет взрослый пытающийся вернуться в прошлое...
в жизни оно похуже может быть, не знаю как сейчас, раньше почти все дети детдомовские отсталые или психически неуравновешенные, не от рождения, от условий
Я критиковал не суть рассказа, а хреновые литературные способности автора.
Так до конца бы дочитал...
Именно в детской больнице, лет в 9, лежа в палате с "домашними" девочками я, домашне-тепличное существо, научилась, как правильно скатывать полотенце в морковку и мочить его, чтобы хоть как-то отбиться от стаи старших. И лежа в палате с детдомовскими малышами впервые всерьез почувствовала себя мамой. Самые яркие периоды того возраста.
Помню в студенчестве дежурил в детской онкологии...И детдомовские были, и им действительно не хватает любви и тепла, и очень тяжело наблюдать тех детей, который сто процентов неизлечимы, наблюдать их незначительную реакцию на внезапно приближающееся окончание жизни, я думаю вы не знаете, но я вам скажу, они не плачут, они не бьются в истерике, они невинные наивные дети, которые до последнего вздоха остаются оптимистами и детьми... Вы явно никогда не видели ничего подобного и дай вам Бог не увидеть.
а вам пора завязывать с подпитыванием своей мании величия... корона уже потолок задевает...
А Оля - это та девочка из больницы? Женой стала?
я тоже так подумал
и я )
Терпеть не могу такие слезливые истории. Автор надристал, размазал сопли, читатели написали в комментах, как им охренительно жаль, что мир так несправедлив, все умились собственным добросердечием и пошли дальше по своим делам.
Если вам и правда жалко - усыновите. Если нет - неужели вы не понимаете, как погано и мерзко вы поступаете, дроча свое показное человеколюбие об этих детей - кому и без вас хреново?
в чем поганость? Усыновить это не в магазине хомяка купить, многие хотят, да у государства уйма причин найдется, чтобы не дать ребенка.
Почему-то, когда я усыновлял, государство не стало выискивать причин не дать, а просто дало. Но я вообще не про то. А про то, что насрать вам на этих детей, вам просто приятно слезу пустить и почувствовать себя жалостливой душечкой и замечательным человеком. Какой-то додик тут в комментариях это открытым текстом озвучил по простоте душевной.
Было бы жаль - оторвали бы жопу, подошли в ближайший детский дом, узнали, что им надо, и сделали бы.
Но вам это на хрен не надо. Вам от сытой и благополучной жизни надо порыдать над сопливым говнопостиком. Оно, в принципе, и наздоровье, просто найдите себе для этого онанизма не детей-сирот, которые и так обделены судьбой.
Хм.. по-моему от этого, как вы пишите онанизма, никто не страдает верно? Ни вы, ни я, ни дети сироты. А вот от того что 18469 человек прочитали этот пост и у них на душе стало тепло, польза очевидно. Вас распирает от вашего поступка, не хватает народного признания? Не достаточно самого факта присутствия у вас ребенка? Уж очень агрессивно реагируете.
Вы по-прежнему не слышите, что я говорю. Потому мои ответы вам и кажутся агрессивными.
Про ребенка я упомянул исключительно в ответ на вашу фантазию про невероятные сложности усыновления.
> А вот от того что 18469 человек прочитали этот пост и у них на душе стало тепло, польза очевидно.
Кому очевидно? Мне вот совершенно очевиден вред от этого. На душе у нормальных людей должно теплеть от реальных поступков. Если вы прочли этот постик, сморкнулись в платочек и, пролив умилительные слезки, пошли дальше жить, равнодушно пройдя мимо возможности помочь тем же детям/инвалидам/птичкам/тараканчиам/кому угодно, и при этом вам стало не стыдно, а тепло на душе - с вами что-то серьезно не так. Охренеть до чего не так.
не надо так категорично милейший. Многие не знают, многие не сталкивались с детдомовскими. Да, вы конечно в чем то правы говоря что многие читая истирии подобного рода просто тешат свое самолюбие когда пробивает слеза. Но такие истории делают на самом деле намного больше, чем слезоточивость, они поднимают проблему детей без родителей. Человек не может решить проблему елси не знает о ее существовании. Вы скажете не хотят знать, а я скажу не все хотят знать этого потому что больно. Если становится грустно глядя на бездомных животных, что говорить о детях?! Не все могут помочь, не все хотят, не все способны на такие поступки, но если эту проблему сделать достоянием общественности, то найдутся люди которые захотят, смогут и пойдут на такой шаг помочь ребенку. Если эту проблему рассматривать с точки зрения маркетинга, то почему реклама сумочек, презевативов и пива--это нормальное явление, а социальная реклама для привлечения внимания к сиротам почему то имеет негативный окрас. Не надо ехать в Африку чтобы брать сирот оттуда, в России своих полно сирот и все они нуждаются в нашей помощи.
> почему реклама сумочек, презевативов и пива--это нормальное явление, а социальная реклама для привлечения внимания к сиротам почему то имеет негативный окрас.
Вы пишете искренне, от души, видно, что вы хороший человек, и я бы с вами радостно согласился. Но, к сожалению, реальность в том, что социальная реклама действительно очень вредна. И подобные слезливые статейки - подавно.
Лет пять-десять назад тема сирот стала активно перетираться в СМИ, пошла массированная реклама, перепостики в говночатиках и прочий бурлеж. Увы, в основном это принесло горе. Экзальтированные идиоты, накрученные этой рекламой, ломанулись усыновлять детдомовцев. И через полгода-год их начали массово сдавать обратно. Как только выяснили, что детдомовцы - вовсе не ангелочки.
Посмотрите статистику возвратов, это трындец.
А теперь попробуйте представить, что чувствует ребенок, который уже давно отчаялся, но вдруг нашел семью - и как только поверил, его пинком под зад выкинули обратно.
Кто из него вырастет, кроме злобного ублюдка, ненавидящего весь мир? И что будет делать общество, когда эти массово возвращенные вырастут?
А все почему? Потому что усыновлять нужно только на холодную голову, просчитав все последствия, четко понимая, чего ждать, а не на сопливой волне, поплакав над говнороликом из зомбоящика. И тем более должна быть категорически запрещена подобная похабная реклама.
вкратце: надо запретить возвращать детей в детдом, коли взял ребенка, все, единственная причина по которой ты не можешь воспитывать дальше только ествественная смерть.
Предлагаете навсегда оставлять усыновленных детей с люто ненавидящими их за свою ошибку мудаками? За что такое детям?
Имхо, надо не возврат запрещать, а усыновителей фильтровать в разы жестче.
из-за бюрократической проволоки многие и не хотят усыновлять детей в стране где за бюрократию нужно платить. Я например слышал о ценах на 15 тыс бакинских на всякие взятки и тому подобное в России. Я слышал конечно не факт, но момент взяток и [мат] присутствует. А то что возвращать, так я на это смотрю так: если самим родить ребенка, то как его здать? Он же свой, родной! А почему тогда вы примеряя роль родителя в процессе усыновления не поняли, что теперь этот ребенок уже не чужой, а ваш--родной!!!.
Грустно очень.
Хорошо написано.
Всё отлично, но к сожалению, обычно детские больнично-пионерлагерные истории не заканчиваются ничем. Даже самые нежные :)
Противоречивые чувства... сначала хотел пролистать мимо. Что-то заставило дочитать. Теперь прячу лицо от коллег. Не знал, что меня еще может так что-то "пробрать". Мир жесток...
Мир жесток. Спасибо,автор. Читая подобные истории,вытирая слезу,приятно осознавать ,что внутри ещё не всё зачерствело.Что ты человек,всё еще способный переживать и сочувствовать. Что ты человек...
сильный рассказ, за душу берет...
усыновление - этот тот еще ад. друг полтора года потратил на это, 9 кругов ада чиновничьего беспредела и бюрократии. Но у одного малыша появилась семья.
Беспредел и произвол начнётся, когда мамаша объявится и потребует "вернуть дитятко"...
Странно, мы обошлись без особой бюрократии. Справки, школа приемных родителей, и на этом всё. Походили с месяц, потом суд - и дома :)
Ад у ребенка, а собрать бумаги и перетерпеть бюрократические препоны - это лишь трудности. Тоже это проходил, 4 месяца, а дальше годы радости быть вместе
Наверное, вы в жизни нагрешил меньше, чем я! ;) Вот вам и повезло))) Удачи вам!
Спасибо и взаимно!