Еще одна аналогия, позволяющая понять случившееся в 1991

Красивое словосочетание "первоначальное накопление капитала" скрывает в себе бездну человеческих страданий. Поскольку в грубом изложении капитал есть форма стоимости, а стоимость включает в себя отчужденный труд, то "накопить капитал" — означает заставить кого-то основательно поработать на себя, украсть чей-то труд. Для крупнейших корпораций США первоначальным капиталом стал труд миллионов рабов. Для англичан — труд собственных крестьян, согнанных с мест огораживанием и безвозмездный труд жителей колоний. Для царского капитализма первоначальным капиталом был труд "освобожденных" крепостных. Первоначальный капитал современного российского капитализма — это труд миллионов советских граждан, застывший в выставленной на торги общенародной собственности.

Таким образом, под разговоры о страданиях ГУЛага в 90-е произошло присвоение колоссального труда, потраченного советским народом (в том числе, кстати, и заключенными) на создание промышленной, аграрной, транспортной, топливной, энергетической, коммуникационной, образовательной, культурной инфраструктуры. Годы напряженной работы, лишений и подвигов, кровь и пот миллионов людей превратились в "первоначальный капитал" для горстки пронырливых проходимцев. Вот суть ельцинской приватизации и всех последующих действий капитала, единственная задача которого — сохранить и приумножить свои завоевания. Вот на каком фундаменте покоится Ельцин-центр. Вот почему этот центр так хорошо охраняется.

Именно такое присвоение труда, а вовсе не сталинский френч, и отсылает целые поколения советских граждан и их инфантильных потомков назад, в эпоху посткрепостничества. Что, комсомольцы-добровольцы, вы думали, что строите всё это для себя и для своих детей? Щас! Вы пахали на нескольких фабрикантов и помещиков, которым еще только предстояло родиться.

Поэтому вреднейшая форма лжи — попытки представить современную Россию как некий медленно возрождающийся Советский Союз. Нет ничего более далекого от действительности. Возрожден не СССР, а его антипод. Тот самый, что высаживался во Владивостоке, Архангельске и Одессе в 1918; тот самый, что мечтал вернуться в Москву на загривке у Вермахта в 1941. Миллионные шествия с фотографиями воевавших родственников так же бессильны против этого факта, как крестный ход против засухи.

После своей гибели Союз был разобран на органы, однако произошла такая хирургическая пересборка, что на место головы в прямом (а не поэтическом, как у Кормильцева) смысле была пришита задница, вместо ног — руки. Все это долго и мучительно срасталось, но в итоге срослось в странного горбуна-трансформера. Заработало сердце. Восстановлено кровообращение. Затянулись раны. Гомункул приподнялся с колен, научился бегать, говорить и даже нарастил кое-какие мышцы.

И все же главной чертой, отличающей то, что было, от того, что стало, является отношение к труду. Уважительное, на грани поклонения — тогда. Пренебрежительное, потребительское — сейчас. Ведь неуклюжее слово эксплуатация на самом деле означает именно это — одновременную готовность гнуть спину самому и заставлять других гнуть спину на себя. Труд сделал из обезьяны человека. Но, как видите, процесс вполне обратим.

Нас заклинают — хватит потрясений. Срослось и срослось. Значит, эволюция. Не трогайте гомункула. Беда в том, что даже при самом правильном питании и самых регулярных тренировках наш гомункул никогда не обретёт человеческое обличье. Он может лишь окончательно потерять его. Новая операция и новая пересборка неизбежны — либо в результате столкновения с более крупными и мощными особями того же вида, либо вследствие внутреннего кровоизлияния и паралича.